вишнёвый

в темной комнате из миллионов частиц собирается его образ, сотканный из лунного света и ушедшего времени. в горле застревают слова, тысячи вопросов и сотни фраз, которые так давно хотелось сказать — и не находится ни одного мгновения, чтобы всё-таки начать говорить. он не торопит. не напирает. не лезет в душу, не взламывает двери, даже не стучится: просто ждёт, пока ему откроют путь в сердце — раненное не единожды, но множество раз, и готовое принять его, как небо принимает солнце каждый день. каждый... ведь не существует утра без рассвета, нет ночи без заката — только если на далёких полюсах земли, таких же потаённых, как уголки его души. позволит ли он забраться туда, в крохотные темные места под его ребрами — туда, куда никто никогда не заглядывал. никто не любит смотреть глубоко. Хёнджин знает. но он готов показать... вывернуть ребра и раскрыть лёгкие, меж которых дрожит сердце, — лишь бы кто-то хотел взглянуть дальше красивого лица и подтянутого тела. в темной комнате — его комнате — оба молчат, когда касаются рук друг друга. Хёнджин пальцами — по тыльной стороне ладони, слегка надавливая на кожу, сцепляя замочком... и вязкую, тяжёлую, как смола, тишину он разрывает первым. говорит. негромко. слегка улыбаясь. немножко склоняется, чтобы быть поближе и перейти на шепот, и рассказывает о всяких мелочах: как прошел день, какие планы на завтра... говорит, у них новый сотрудник в компании, и он так часто ошибается, что удивительно, как его не уволили. и Хёнджин не стесняется рассказывать просто потому что знает, что его всегда будут слушать. в конце августа начинаются дожди. и за окном размеренно шумят капли, бьются о стекло, как разбивался Хёнджин в попытках стать для кого-то по-настоящему близким. кладет руки себе на плечи, подсаживается ближе. он говорит. теперь уже — не про свои дни, заполненные расписанием, и не про забавного сотрудника... не про погоду или новости. а про то, как ему не везёт в любви. Хёнджин шепчет, как перестал верить во взаимность, и как долго пытался заполнить пустоту внутри себя, ища в других то, чего в них никогда не было. во вселенной, состоящей из миллионов частиц, раскалывается секунда на мгновения уязвимости и близости — и Хёнджин, внезапно замолкая, в одно движение касается губами краешка уха и ладонью, поддевая одежду, скользит по линии живота. его руки теплые, с длинными пальцами и холодными кольцами... кожей ощущается тонкая нить его браслета, когда он проводит рукой дальше. Хёнджин задерживает дыхание, кусает за мочку и придерживает за талию. ладонями — от плеч по его шее, к затылку, путаясь в волосах, цепляя, оттягивая... хочется попросить — поцелуй меня; поцелуй прямо сейчас, как не целовал никого до этого; поцелуй так, словно ты нашел наконец то, что так долго искал, — поцелуй, иначе я умру прямо сейчас, — но слова встают поперек горла, колкие, как колючая проволока и осколки битого фарфора. его сердце такое же. фарфоровое. он склеивал его столько раз, чтобы прям сейчас трепетать от одного лишь прикосновения губ к шее — чуткий, Хёнджин реагирует на каждое касание, позволяя продолжать... в конце августа в его комнате, когда мир состоит из оборванного времени и лунного света, он склоняет голову, позволяя оттянуть воротник футболки. здесь, где из звуков — дрожь дыхания и пульс в ушах, Хёнджин кусает за губы, ощущая, как осторожно ногтями прикасаются к его животу. поцелуй меня уже. он смеётся. все как он и хотел — последняя любовь. Хёнджин так долго её искал.