вишнёвый

перед музыкальным шоу на заднем сидении машины за тонированными стеклами Хенджин сбивчиво дышит у самых губ и рассматривает сияние глаз. середина дня, солнце в зените — и это не имеет важности, когда он прижимается бедром и касается шеи, когда каждая секунда дрожит у него на кончике языка — Хёнджин шепчет о любви, которая навсегда должна остаться в тайне. о которой — никому... ни одной живой душе в пульсации вселенной. обещание за обещанием — Хёнджин слушает, сохраняя зрительный контакт, слегка кивает и улыбается. эта эмоция отбивается внутри сильнее чем положено — и хочется эту улыбку попробовать на вкус, насытиться до ноющей боли в челюсти и туманного сознания, до запотевших стекол и боли в пояснице с утра. Хёнджин не позволяет. бессовестный, безумный: после успешного альбома он превращается в настоящего демона, готового играть на нервах, как на струнах, и доводить до пика и истомы, до полузвонких стонов в салоне машины... сейчас, в минуты, когда никто не смотрит, Хёнджин, сверкая глазами, поворачивается все больше — сиденье скрипит под ним, — касается подбородка и вынуждает посмотреть ему в глаза. размыкает губы. о боже. ничего уже не поможет, и даже чудо не спасет — трепетом сводит руки, как судорогой, когда пальцами — по острому краю его пиджака. Хёнджин выдыхает, склоняет голову набок. — ну же. сними его с меня. он даже не знает, что делает, — словно случайно роняет слова, от которых жаром дрожит истома в самом низу. приходится поерзать, чтобы хоть немного снять это напряжение, — и ничего не выходит, потому что Хёнджин, поглаживая по подбородку, подушечкой большого пальца касается губ. руками — по его рубашке, по груди, выше, поддевая пиджак. он ведёт плечами, сбрасывая его до локтей, немного приподнимает голову и вытягивает шею... красивый, очаровательный и восхитительный — он знает, поэтому давит пальцем на губы, вынуждая приоткрыть рот, ногтем задевает передние зубы... трепещет сердце, горит желание — здесь и сейчас, — когда Хёнджин, склоняясь, мажет поцелуем по щеке. во рту ощущается солёность его кожи — и он с удивлением выдыхает, когда чувствует гладкость языка под подушечкой пальца. пускай делает, что хочет. пускай заставит сорвать голос, пускай оставит синеватые следы на коже ног и бедер — пускай пускай пускай... схватить его за дорогой плотный галстук, рывком потянуть на себя — Хёнджин на мгновение теряется, но отнимает руку только чтобы поцеловать, чтобы в страсти и запутанном сознании ненамеренно укусить и выдохнуть, не прерываясь. пальцами — к узелку галстука, потянуть вниз. Хёнджин улыбается в поцелуй и открывает глаза, поворачивает голову и мокро скользит губами по щеке к уху, замирает и оставляет след. словить момент, тонкий, но подходящий: качнуться вперёд, чтобы поцелуем — у кадыка, ощущая его дрожь от возбуждения; чтобы, игнорируя спущенный галстук, обеими ладонями — по его рубашке от края ремня, прощупывая раскалённую кожу под тонкой тканью. Хёнджин часто дышит, касаясь кончиком носа хрящика уха, и в переизбытке чувств, щекоча губами мочку, кусает за серёжку — она скрежещет о его зубы. и пока он здесь — открытый нараспашку, искренний и желанный, — поцелуй за поцелуем отпечатывается на шее, изрезанной венами, как стебельками цветов. в машине среди дня по ту сторону слышны голоса прохожих и гул города — а здесь, за тонированными стеклами, Хёнджин сбивчиво повторяет имя — слог за слогом, буква за буквой, — словно пробует его на вкус. и когда он чувствует пальцы в своих волосах, путающиеся в прядях, он на звонком выдохе признается в любви — в той самой, о которой никогда не хотел бы молчать. но пока это все должно остаться в тайне...