вишнёвый

утренние лучи — по спинке его носа, по губам и тонкой шее. и — ниже, к ключицам, небрежно прикрытым свободным свитшотом... за шторами на окне прячется мир, застывший в уголках его глаз. в комнате пахнет масляными красками и поздним утром, а ещё — пятнышками солнца, так неаккуратно пачкающими его грудь, словно кто-то встряхнул кисточкой. Хёнджин смотрит наверх. этой ночью разбивались любовью на постели, взрывались сверхновыми и падали вглубь черных дыр: этой ночью — близость рук, губ и сердец, лишённая пошлости и грязи. а ещё — его дрожащий шепот у самого краешка уха; трепет по рукам, когда он удерживал под коленями; ускользающая простынь и запах его влажной кожи, до головокружения и опьянения приятный и желанный... Хёнджин никому не скажет, как он счастлив. был ночью и есть утром. он усмехается. щурится от света и поворачивает голову, вглядываясь в лицо. лоскутки солнца — по его щеке, у виска, по коротким прядям тонких осветленных волос... фотонами — как волнами моря по нежной коже, цепляясь за ее велюровую текстуру. Хёнджин такой настоящий, и пахнет от него признательностью, благодарностью и безграничным счастьем: наверняка оно сладкое на языке – как карамельная луна этой ночью – с привкусом вишни, долго остающимся на губах. Хёнджин потягивается, заводя руки за голову. свитшот приподнимается, скользит по коже живота: там — родинка, заметная, словно мишень для поцелуя. — доброе утро. его дыхание остаётся холодком на губах. приподняться только чтобы, касаясь его плеча, сесть сверху чуть ниже торса. Хёнджин замирает, поднимает глаза и улыбается. он руками — по округлостям бедер к коленям, затем — сразу выше... пальцами — к его животу, под краешек вздернутого свитшота. Хёнджин резко напрягается — так хорошо чувствуется, — размыкает губы и откидывает голову на подушки. на его шее под воротником алеют следы этой ночи, по цвету как рассветное солнце и рассеченная рана, — внезапно хочется зацеловать эти же места снова до млеющих губ... а он, красивый, как на полотнах ренессанса, своими длинными пальцами — по изгибу поясницы, пересчитывая позвонки, вынуждая отозваться внутренней дрожью. Хёнджин — бессовестный — одной ладонью — по животу у самой резинки белья... слегка цепляет, задевает ее, оттягивает и отпускает. руками — по его торсу, напряжённому, словно тетива заряженного гарпуна — каждый вдох отзывается под ладонями, передается через его кожу, исполосованной лучами из окна. хочется поцеловать эту родинку, чтобы она вязкостью легла на кончик языка, сводила и горчила. Хёнджин ловит взгляд, облизывается и слегка выгибается, когда прищипывает складочку живота и сразу поглаживает. каждое прикосновение кажется таким интимным, обнажающим что-то глубокое внутри, — страхи и сомнения, прошлое и будущее... пока фотоны света покрывалом ложатся на его щеки, шею и грудь, под ладонями чувствуется трепет его торса и горячего живота. Хёнджин позволяет притрагиваться, словно приглашает к себе в закоулок души: наконец нашедший свою последнюю любовь, больше всего он боится отпустить. одним движением — под его свитшот дальше, наклоняясь, ощупывая грудь, отдающей в пальцы ударами сильного сердца. Хёнджин ловит ускользающее мгновение, слегка приподнимается и цепляет губы, кусая и оттягивая. и он, прерываясь, оставляет раскрытую ладонь чуть выше краешка белья, считывает трепетание волнения внутри и сверкает глазами, отражающими рассвет. — останься, — шепчет, — хоть на немного. я остаюсь. чуть больше, чем навсегда.