вишнёвый

совместное творчество с ним никогда не доходит до конца. и в этот раз Хенджин, двигая бедром столик с маслянистыми красками, неосторожно упирается раскрытой ладонью в разведенную палитру, пачкает пальцы, а сам вжимает в холст. сдвигается мольберт — ножки скрежещут по полу, — и Хёнджин ловит чистой рукой за одежду под грудью и замирает в нескольких сантиметрах. ну же. целуй. его дыхание синхронизируется с сердцебиением — прямо у лица, близко-близко, пока пульс гулко постукивает под ушами в горле, — и пространство раскалывается, рассыпается с каждой растянутой секундой... кажется, что и попросить его будет мало — и умолять недостаточно, — словно нужно что-то большее, чем просто слова... но Хёнджин, кажется, сам готов обратиться к мольбе. он сегодня терпкий, пылкий, до невыносимого нетерпеливый — и его щеки отливают лёгкой розоватостью, как спелые глянцевые персики. раз два три, раз два три, — ритм дыхания, похожий на отсчёт в танцах, так и остаётся нерушимым, потому что Хёнджин, мельком взглянув на начатую картину, вкрадчиво шепчет: — давай займёмся современным искусством. ...и ладонью в краске проводит по щеке — с нажимом, убеждаясь, что цвет впитывается в кожу так, как ему нравится, — размазывая жёлтый с розовым до виска. он цепляет за волосы, шёпотом обещая, что все обязательно будет смыто в душе; касается цвета губами, слабо их окрашивая. упирается ногой между бёдер, ловит тихий стон поцелуем — о господи, — щипает, кусает, оттягивает, углубляет, склоняя голову... мольберт вновь скрежет по полу, но Хёнджин такой громкий в тонкой тишине мастерской, что скрип ножек тонет в мягком облаке его выдоха. отпускает волосы, безнадежно запачканные в краске, и, продолжая целовать, на ощупь находит столик — вновь раскрытой ладонью цепляет цвета, разведённые для картины. он одним мягким движением танцора проводит рукой по холсту, приминая его, — плечом чувствуется, как натянутая поверхность поддаётся Хёнджину. только сейчас он прерывается, облизывается — его губы блестят в хрупком освещении крохотной комнаты, — чистой ладонью скользит по талии к спине и рывком прижимает к себе, выдерживая долгий зрительный контакт. второй рукой Хёнджин цепляет кисть со столика, слепо макает ее в краску и подносит к губам. медленно, мягко прокрашивает... жёлтый, сверху — розовый с выходом в красный цвет; кончиком кисточки щекочет у уголка челюсти, почти сразу целует в шею ниже. пальцами — за ворот его домашней футболки, натянуть, оголяя плечо, до глубокой ложбинки груди. Хёнджин кусает серёжку в мочке уха и отбрасывает кисть. потянуться к столику, дотронуться кончиками пальцев до краски наугад — ничего не видно, когда он прямо перед глазами, — и затем цветом — от груди к ключицам. фиолетовый растекается по его коже, и Хёнджин громко выдыхает, напрасно пытаясь скрыть трепет. с ним совместное творчество никогда не доходит до конца... ведь каждый раз всё заканчивается смещённым к стене мольбертом, небрежно запачканным холстом и краской на коже — от уголков рта до внутренней стороны бедра. одним словом — современным искусством.