тёплый

золотое сердце тяжело удержать в руках — и непременно оно выскальзывает, падает, ударяется с глухим стуком... но никогда не бьётся. его можно расплавить, если слова достаточной температуры, или если касания равны тысяче шестидесяти четырем градусам... если на кончиках пальцев хранятся дольки энергии звёзд, а каждое намерение подкрепляется действием, тогда его сердце податливо, как мягкий пластилин. Минхо говорит: — меня невозможно разбить. и кажется, что это действительно так: вот он, сильный, уверенный в себе, временами шутливый и игривый, недоступный, недосягаемый... и при этом непременно нежный. поздним вечером под уличным освещением миллионного города светло, как днем, и глаза Минхо искрятся, когда он касается щеки. любящий животных, чуткий и внимательный партнёр, бесподобный любовник — и если только у одного человека из миллионов других сердце из золота, то оно непременно у него. Минхо заглядывает в лицо. сегодня резко похолодало — ноябрь, — но он не повязал шарф на оголённую шею. тихо выдыхает полупрозрачное облачко, слегка поворачивается к самой открытой части улицы... линия света мазком ложится на изгиб его кадыка. Минхо облизывается. сердце из золота и касания из серебра... он поворачивается, притрагивается к рукам, позволяя себе немножко больше, чем требуется: кончики его пальцев ледяные, совсем-совсем не такие теплые и согревающие, как его слова. — меня невозможно разбить... — вкрадчиво повторяет Минхо, переходя на шепот. — но тебе удастся. его голос перебивает шум дороги, жужжание кофемашины в будочке позади, разговоры прохожих... тысяча шестьдесят четыре — позволь мне притронуться к груди, к клетке из ребер; позволь мне то, чего не позволял никому кроме... позволь залезть глубже внешнего, пока на моих ладонях осколками отпечатались звёзды — обещаю, их температуры хватит, чтобы расплавить твое золотое сердце. не нужно ничего бить. и даже если позволено... Минхо тянет за руки на себя, кладет их на шею — чувствуется капюшон межсезонной куртки, терпкий аромат мускуса и пьянящее влажное дыхание чрезмерно близко, — мучительно сохраняя расстояние, не целуя. он долго смотрит в глаза. золото рождается в столкновениях нейтронных звёзд, плавится при тысяче шестидесяти четырех градусах цельсия — Минхо хватает губами воздух, когда чувствует касание к груди. ветер, шурша, забирается под края его наполовину расстёгнутой куртки, а под рукой ощущается дрожь... непонятно, из-за льда ноябрьского воздуха ли, или из-за раскаленного прикосновения под одеждой — и Минхо, пытаясь совладать с собой, кусает губы, сжимает челюсти до прорезавшихся желваков... рядом — люди. шум, рычание машин, пульсация города... внезапно Минхо становится центром происходящего: границы размываются, истинное становится ложным, а ложь — истиной; все звуки сливаются в единый шорох за плечами, и остаётся только он он он: тяжесть его ладоней на талии, жар дыхания у уголка рта и тембр голоса, приглушённого ровно настолько, чтобы никто не услышал... Минхо шепчет одними губами: — поцелуй меня. сжать ладонь, смять одежду на его груди: там пульсирует то, что невозможно разбить. Минхо подгибает ноги, когда кусает, когда неаккуратно размазывает поцелуй по шее, у уха, под уголком челюсти... и сдаётся, тает под руками температурой в тысячу шестьдесят четыре градуса, прячась кончиком носа в складки широкого шарфа. он часто, поверхностно дышит у плеча, гладит, оставляет руку у лопаток и прижимает к себе, прикрыв глаза. ведь его золотое сердце невозможно разбить — можно только расплавить.