тёплый

по краю высотного здания сверху вниз скользит закатное солнце: со стороны это похоже на застывшую каплю янтаря, разгоревшуюся изнутри. от окон отражается ядовито-красный цвет, размытый синевой по краям. он касается спины. точно как последняя вспышка этого дня: осторожно, мягко, с невысказанной трепетностью. если бы чувства пахли, это был бы запах свежепостиранного белья, просушенного на морозном воздухе, — так это ощущалось. Минхо обнимает, прислоняется грудью к лопаткам и склоняется. за лёгкой щекоткой от волос следует влажный выдох, сразу после — молчаливый поцелуй в плечо. — уже закат. он отвлекается на голос, поднимает голову. проходит несколько секунд, прежде чем Минхо отвечает: — завтра новый день. — он скользит губами по шее. — не хочу, чтобы он наступал. — почему? — я буду занят. — но по ночам у тебя есть время. Минхо замолкает. только прижимает крепче, сцепив руки замочком у живота: костяшки ладоней чувствуются через одежду. солнце стекает ниже. оно вязкое, как мёд. наконец Минхо говорит: — только по ночам. этого мало. под пальцами подоконник совсем ледяной. окно слегка приоткрыто, а влажные следы, оставленные Минхо секундами ранее, остывают. холодно. — это лучше, чем ничего. у краешка уха слышна усмешка. — я могу брать тебя с собой на тренировки... — Минхо касается кончиком носа затылка, качает головой, зарываясь в волосы. — и на пробежки, если хочешь. — я тебя не догоню. он тихо, с лёгкой хрипотцой смеётся. голос становится чуть ниже. — думаешь? я медленный, как отъевшийся кот. — ты уговариваешь меня? трудно сдержать улыбку, когда внутри колышется что-то невесомое, лёгкое: словно под грудиной — полупрозрачная гладь воды, отдающая рябью от каждого действия Минхо. обернуться. он смотрит молчаливо, приподняв уголки губ. веки слегка прикрыты, словно о чём-то размышляет. янтарь от стекла соседней высотки искрится на его коже: от волос до виска, по углу челюсти к шее. вторая часть лица приглушена тенью неосвеченной комнаты, а в глазах... в глазах — собственное отражение, закованное в сферу, и искрящийся закатный красный. Минхо кажется слегка грустным, вместе с тем — необыкновенно нежным... нежно-грустным. — я хочу, чтобы тебя было больше в моей жизни, — говорит он почти неслышно, продолжая мягко улыбаться. такие слова — не то, что произносят с таким лицом; и уж точно не то, что привык озвучивать Минхо. — ты просто говоришь то, что я хочу услышать!.. он смеётся и склоняется, не отводя взгляда. — да. злишься? и что мне за это будет? Минхо расслабляет руки, прихватывает за талию, разворачивает и с лёгкостью сажает на холодный подоконник. озноб отдается мурашками, а у виска — ледяной воздух середины февраля, пробивающийся через полуоткрытое окно. Минхо подается вперёд, целует меж бровей и с хлопком его закрывает. он отстраняется и игриво спрашивает, словно с издёвкой: — что, ничего не можешь придумать? ладонями — по его плечам. кажется, он стал шире. — подозреваю, у тебя есть свои идеи. Минхо замирает. это мягкое выражение лица меняется: вместо слегка опечаленного — безмятежно-спокойное. наверняка по краю дома напротив солнечная капля опустилась совсем низко... алым — по спинке его носа к зацелованным губам. но глаза... точно частицы янтаря. с лёгким шорохом Минхо подхватывает под бедрами — зацепиться, как коала, — и разворачивается, а затем через пару шагов опускает на постель. — тогда... — начинает он, цепляя руку и прижимая пальцы к губам. — нам придётся опробовать каждую идею по одной. его ладонь — по голой коже живота. — но ночью мне тебя всегда мало. — он задирает одежду к груди. — и это не то, что ты хочешь услышать... кровать тихо скрипит, когда Минхо забирается сверху. — это то, в чём я хочу признаться.