тёплый

Минхо сидит на корточках у края узкой дороги между невысокими домами в старой части Сеула: здесь, под проводами, растянутыми, как паутина, за стеной соседней постройки слышны звонкие голоса детей и, если постараться, можно уловить даже гудение телевизора. сегодня пасмурно. слегка прохладно — словно весна ещё не наступила, — и серо, а Минхо, опустив глаза, мягко и медленно гладит кошку, присев у бордюра. он зарывается пальцами в мех, замерев, точно статуя. голубоватый свет с обратной стороны переулка преломляется на очертаниях его лица, и в этот момент Минхо кажется таким утонченным — точно хрупким — и невозможно красивым. присесть рядом. он переводит взгляд, на секунду теряет равновесие... заваливается назад и вбок. он... упал. прямо вот так. кошка, махнув хвостом, мигом прячется под ближайшую машину. — Минхо, — не сдерживая смеха, протянуть ему руку, — ты как яйцо. Минхо поднимает голову со сложным выражением лица и до спазмов в челюсти прячет улыбку, принимая помощь. — это комплимент? в конце концов он садится на бордюр и, не дожидаясь ответа и не отпуская ладони, рывком тянет на себя и обнимает сзади, посадив между ног. Минхо касается края уха, крепко удерживая за талию, и шепчет: — из-за тебя убежала кошка. поерзать; на бордюре прохладно до мурашек по спине. Минхо добавляет через пару секунд, прищипывая мочку: — придется вместо кошки гладить тебя. с обратной стороны переулка слышится стук каблуков — ток ток ток — и от волнения отливает кровь от лица и холодеют пальцы. — не на улице же..! Минхо опускает голову ниже, касается щекой щеки и, скосив взгляд, наблюдает пару мгновений. затем мельком смотрит в сторону звука, в одно движение набрасывает свой капюшон, укрывая одеждой, и целует. цокот каблуков сначала замедляется, затем — ускоряется, пока постепенно не становится всё тише и тише. Минхо, с трудом прервавшись, от уголка рта ведёт губами до подбородка и тихо интересуется: — и что, что на улице? отстраниться в сторону. его капюшон соскальзывает с волос, а сам Минхо настолько близко — дыхание чувствуется кожей. через плотные облака пробиваются первые за день лучи солнца. Минхо выглядит настолько теплым, задетый светом, что невольно обрываются все мысли, которые так хотелось сказать; и место, время, обстоятельства больше не имеют значения... всё потому что Минхо улыбается. год, месяц, день... забывается даже осознание себя. слегка сощурив глаза, он нетерпеливо требует ответа: — ну? но не находится больше слов. и когда Минхо ослабляет объятия, словно не уверенный, стоит ли продолжать, от лёгкого толчка в грудь он — как яйцо — невольно заваливается назад. Минхо едва успевает лечь на локти, а не рухнуть плашмя. развернуться, коленом — в бордюр, схватить его за воротник свитшота и поцеловать снова — с чувством, большим, чем можно осознать. гудение машин, голоса детей за стеной и шум города слой за слоем растворяются в этом поцелуе, как краска – в воде, — и даже в сердце толпы, и даже на глазах у сотни людей, даже перед камерами и взволнованным вниманием тысяч человек этот поцелуй всё равно случился бы. потому что пока Минхо не боится показывать свою чуткую привязанность, всё остальное становится неважным. он целует ярко, глубоко, почти обсессивно — так, как целуют перед смертной казнью или последней битвой; так, как целуют на перронах и в аэропортах. так, как те, кто боится потерять. неподалёку что-то шуршит... Минхо, перенеся вес на одну руку, второй скользит в волосы на затылке и отстраняется. — там вернулась кошка, — шепчет, сдерживая сбитое дыхание. — и что? он улыбается; на секунду на спинке его носа отражается свет от солнца. Минхо пропускает пряди волос через пальцы — медленно, задумчиво и непременно нежно. затем наконец отвечает: — ничего. он надавливает на затылок и целует вновь.