Преданный последователь

Простым смертным, родившимся под несчастливой звездой, в нищете без всякого, даже самого мелкого благословения судьбы, всегда оставалось уповать лишь на восседающих в Небесных Чертогах божеств, особенно в засушливый, как теперь, год, когда риса с полей едва хватало, чтобы прокормиться. В это же время по Поднебесной с поразительной скоростью разносилась весть о новом Повелителе Вод, Водяном Самодуре, что с первого дня своего вознесения держал в страхе всех мореплавателей. Поговаривали, что, если хорошо помолиться ему, он принесёт богатство не только торговцам, но и простым людям. То, правда, были не более, чем слухи, и бедняки обыкновенно не решались их проверять. — Братик, я хочу кушать… — младшая сестрёнка дёргает Хэ Сюаня за заштопанный рукав грубо сшитого ханьфу. — Потерпи до вечера, дорогая, — одёргивает её матушка, но Хэ Сюань спешит расплыться в улыбке, трепя девочку по чёрным, как смоль, волосам. — Давай тогда я схожу сейчас в город и чего-нибудь найду на обед, — он мягко отцепляет изящную, белую, как нефрит, молодую ручку, — Обещаю, я скоро, — и, почтительно поклонившись не успевшей ничего возразить матери, скрывается за старой чуть покосившейся дверью. Денег на обед, правда, не было. В такой год бедняки, вроде семьи Хэ, радовались уже тому, что могли есть дважды в день. Живот сводило голодной болью. «Может, я сумею подзаработать где-то? Хотя бы на маньтоу для сестрёнки…» Однако прежде, чем отправиться на рынок, туда, где можно будет перебиться какой-нибудь мелкой подработкой или поручением, молодой студент решился заглянуть в храм Повелителя Вод, что отстроили недалеко от их дома, на отшибе. В выстроенный совсем недавно в центре города, роскошный, из резного камня и красного дерева, увенчанного золотом и убранного нефритом и шелками, переливающимися из иссиня-чёрного в бледный цвет непокорной морской пены, его бы не пустили, и потому оставалось лишь брести в грубо сколоченный из дерева и необтёсанного камня храм на отшибе поселения. Там, в весьма скудной толпе таких же бедняков, он, краем глаза подмечая покосившийся уже бревенчатый свод, опускается коленями на жёсткую подушку и впервые поднимает взгляд на глиняную статую. Повелитель Вод, неподвижно возвышаясь над ним, смеряет его безжизненным, властным взглядом, что, приковывая к себе, не позволяет и двинуться. Глиняная кисть, вытянутая будто ему навстречу, отбрасывает на бледное лицо Хэ Сюаня длинную тень, то ли укрывая его, то ли насылая тысячу бед. Даже неумелая рука скульптора не сумела затмить изящества строгого божественного лика. Во рту сухо. Сердце пропускает удар. Дыхание перехватывает, и странная волна прохлады обдаёт сжарившееся под ханьфу тело. «Он точно меня услышит», — Хэ Сюань смотрит аккурат в глаза глиняного божества, и то отвечает ему тем же. Кожа покрывается мурашками от пристального, изучающего взгляда: если то не грубая статуя сканирует его, то наверняка сам Ши Уду, скрывшись божественной Ци, внимательно следит за ходом его молитвы. Хэ Сюань спешит закрыть глаза и отдаться мыслями молитве. У него нет подношений — бедный студент может лишь просить о милости и удачи в поисках быстрой подработки на сегодня. И в этот день удача действительно ему благоволит. За несколько перетащенных в подвал мешков хромой старик щедро одаривает Хэ Сюаня — сильно сверх того, на что только можно было рассчитывать за столь скромную услугу. Хватает не только на маньтоу, но и на пару баоцзы, и даже небольшой запас продуктов. Возвращаясь домой, уплетая ещё горячую маньтоу, Хэ Сюань делает небольшой круг — вновь заглядывает к храму Повелителя Вод и, оставив в миске для подношений баоцзы, низко кланяется в благодарность. — Забавный парень, — лишь усмехается, наблюдая с Небес, Ши Уду. Днём молитвы этого студента были столь громкими и отчаянными, что приманили самого Водяного Самодура в убогий храм, и теперь он не мог перестать наблюдать за ним. В конце концов, никто ещё не оказывался столь напорист и искренен — никогда прежде ни одна молитва, пусть и с самыми щедрыми дарами, не придавала ему столько сил. За это, пожалуй, можно было и взять эту дрянную баоцзы в качестве подношения; кому, как не ему, наблюдавшему за этим несчастным весь день, знать, что для него эта булочка равняется десяти рулонам тончайшего окрашенного пурпуром шёлка. «А ведь мог отдать мне и маньтоу. Они подешевле будут». . . . Под густым, как туман, мглистым покровом безлунной ночи сонная стража легко пропускает фигуру, метнувшуюся к чёрному входу в храм Повелителя Вод. Тихие шаги отдаются гулким эхом, множатся ударами огромного колокола, растворяющегося в густом пространстве храма. Более ни один звук не смеет нарушить тишину — сюда не позволительно проникать даже сквозняку с промозглой улицы. Фигура, чьё лицо скрыто капюшоном, замирает, втягивая прохладу зала с каким-то необъяснимым трепетом, и не решается шагнуть дальше, вглубь алтаря, пожалуй, самого строптивого и непостоянного из божеств. Внутри погашены свечи и под высокими каменными сводами, отделанными нефритом и красным деревом, царит полумрак. Золото, струящиеся узорными волнами по колоннам и предстающие перед нарушителем порядка в фигурах пылающего солнца и тигра, будто покоряющего океанский шторм, золото, отполированное с особой тщательностью, горело во мраке вспышками раскалённого угля. «Что, чёрт подери, я творю?» — вопрос, обращённый к себе, не находил ответа. Хэ Сюань, бесшумно выдохнув, встал аккурат напротив статуи Ши Уду, в несколько раз превосходящей человеческий рост. Его холодный белокаменный стан возвышался над гостем невесомо, будто паря. Одежды из твёрдой породы, обработанной рукой мастера, струились шёлком, обращаясь волнами от взмаха веера, покоящегося в сильной, стройной руке. Нефритовые глаза вопрошающе смотрели на Хэ Сюаня. Улыбка тонких губ добродушно насмехалась над ним. Хэ Сюань опустился на колени, на холодный пол, не решаясь пачкать полами грязного ханьфу подушки, обитые красным бархатом. — Повелитель Вод Уду… — тихий голос, шелестом заполнивший было пространство, оборвался. В горле пересохло. В каменных холодных стенах роскошного храма Хэ Сюаня обдало жаром. Он заставил себя сглотнуть ком, вставший в горле и, поборов трепет, дрожью сковавший его, продолжить, слыша лишь, как бьётся собственное сердце о рёбра, — Повелитель Вод Уду, прошу прощения, что вторгся в Ваш столь роскошный храм без дозволения, как преступник… Мне нет оправдания. «Вот бы хоть на мгновение коснуться…» Он сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони и болью отрезвляя себя. Он пришёл лишь взглянуть, помолиться о днях грядущих — и вновь раствориться в ночной мгле, будто его здесь и не было. Он не позволит себе осквернить статую божества. Дабы не поддаваться соблазну, Хэ Сюань с силой закрывает глаза, до белых вспышек под веками, и шепчет молитву. — Как же громко… — невидимый и неслышымый смертным, Ши Уду восседает, лениво обмахиваясь веером, на плече собственной статуи. Ему и без того не спалось этой ночью, и вот, новая молитва бедного студента привлекла внимание богатейшего из божеств. И как тут уснуть, когда в собственном храме происходит столь забавная картина? Действительно, Хэ Сюань, в грубых обносках, возносящий молитву среди роскоши главного храма Повелителя Вод в городе, выглядел несуразно. Словно пятно дорожной грязи на тончайшем белоснежном полотне. И именно поэтому он притягивал особое внимание, заставляя всматриваться в его худые, выразительные черты лица, в тонкий и прямой стан. Невозможно было не прислушиваться к хриплому от волнения голосу, заменившему этой ночью игру прекрасной девы на пипе. Ши Уду даже не замечает, как на губах расцветает довольная улыбка, обращённая исключительно к своему верному последователю. В это же мгновение Хэ Сюань обрывается на полуслове и, вздрагивая всем телом, обращает взгляд аккурат на Ши Уду. — Нет, ты не можешь меня видеть, — улыбка сходит с лица божества. Не может. Но странное чувство заставляет Хэ Сюаня отвлечься от молитвы и ещё долго, с несколько секунд, смотреть туда, где восседал небожитель, видя там лишь чернеющую пустоту. И вскоре, убеждаясь в собственной слепоте, он возвращается к молитве, увы, не столь длинной, чтобы радовать Повелителя Вод всю ночь. Окончив и скрыв вновь лицо под капюшоном, Хэ Сюань исчезает из храма так же незаметно, как и вошёл в него. И, кто знает, может, именно Ши Уду даровал ему каплю удачи, дабы не позволить сменяющим дозор обратить внимания на скользнувшую прочь тень? Хэ Сюань знает лишь, что более не решиться проникать в городской храм — ему хватит убогого деревянного храма с глиняной статуей, чтобы возносить своему божеству молитвы. Ши Уду знаешь лишь, что, каждый раз, слыша отзвук голоса Хэ Сюаня, будет спешить в тот убогий ненавистный ему храм внять молитвам и одарить студента удачей на работу и прибыль, чтобы тот более не прервал свои молитвы болезненным урчанием живота. И так, не зная друг друга, едва ли видясь, каждый день мимолётом каждый из них будет одаривать другого тёплой улыбкой, благословляющий на предстоящий день. А в дни, когда у божества выдастся свободная минутка, он позволит себе чуть больше: к примеру, пронаблюдать за своим любимцем весь день, незримо присутствуя рядом или обратившись в простого смертного. И один лишь бог знает, сколько раз Хэ Сюань проходил мимо Повелителя Вод, сколько раз обращался к нему как к незнакомцу с приветливой улыбкой и сколько бросил ему мимолётных фраз, до странного нежно согревающих душу. . . . Хэ Сюань более не может держаться на ногах. Тело, лишённое последних сил, глухо ударяется о пыльную дорогу, и меч, окроплённый кровью чиновников и богачей, всех тех, кто притеснял его долгие годы, жалко дребежит о камни затупившимся от единственной своей схватки лезвием. В ушах звон. Мир ускользает из-под пальцев, растворяясь в морозном дыхании смерти. — Повелитель Вод? — хрипом срывается с окровавленных сухих губ. Над ним возвышается тот, чья белокаменная статуя отзывалась трепетом в душе и чьё незримое присутствие согревало особо зябкими вечерами душу. Впервые он видит этот лик, изящный и острый, вживую, так близко. И вновь снизу вверх. Хэ Сюань не винит божество за это. Он не винит его во всём произошедшем — едва ли божества, будучи прежде обычными людьми, всесильны. Даже над божествами всегда есть сила сильнее, сила, зовущаяся судьбой, и с ней никто не в силах спорить. Хэ Сюаню, не знающему иной истины, только и остаётся, чувствуя, как силы оставляют истощённое, неподвижное тело, покориться. «Пожалуйста, посмотри на меня», — его последняя молитва. И Ши Уду действительно оборачивает свой стан к нему. Его взгляд, с живым влажным блеском, сквозит безразличием. И отвращением. Так на него смотрели чиновники, подменившие его сочинение на экзамене. Так на него смотрел богач, отнявший его невесту и сестру. Он всё понимает. Боги всё же бывают всесильны — им только нужно достаточно возжелать. Повелитель Вод Уду не желал его спасать. Ши Уду был тем, кто первым и бросил его в эту выгребную яму неудач. И вскоре ему предстоит убедиться в том. — Ублюдок… — слова, потратившие его последний вдох, прежде чем глаза его остекленели, навеки бальзамируя во взгляде бурю отчаяния и ненависти. Хэ Сюань, быстро коченеющий на улице, протяжно завывающей осенним ветром, уже никогда не узнает, как нежна бывает ладонь божества, дрогнувшая, прежде чем опустить ему веки. Из-под них он не различит, как блеснула на белой, будто нефрит, щеке слеза. До слуха мертвеца никогда не дойдёт оброненное в пустоту «прости».