Преданный последователь

Это был второй на памяти Хэ Сюаня Праздник Середины Осени, на котором он, к собственному негодованию, обязан был явиться в облике Мин И, сливаясь с пёстрой, слепящей камнями в волосах и золотом на шёлке летящих одежд толпой небожителей. Надоедливым листопадом их болтовня забивала уши, обещая вскоре сгнить там же, где-то в черепной коробке, и без того набитой под завязку различными сплетнями Небес, для чего-то нужными Собирателю цветов под кровавым дождём. Если бы не обещание уменьшить долг, Хэ Сюань ни за что бы не решился на эту роль. Строить из себя небожителя — занятие весьма неблагодарное и, к тому же, вызывающее едва ли не рвотный порыв где-то внутри. Меньше всего он желал хоть сколько-то походить на небожителей, этих баловней судьбы, глухих к молитвам тех, кому остаётся надеяться лишь на их подаяние. Сегодняшнее же празднество не задалось с самого начала, и дабы скрыть раздражение, что вот-вот готово было низвергнуться на всех присутствующих вулканом желчи, оставшись вне всякого внимания, в том числе Ши Цинсюаня, убежавшего с каким-то очередным знакомым, Лже Повелитель Земли предпочёл уткнуться в тарелку с баоцзы, растворяясь во всеобщем гаме. Везение, однако, как выяснилось уже давно, не было его сильной стороной. По спине пробежали мурашки от холодного взгляда, упавшего на него, и прежде, чем Хэ Сюань сумел разглядеть давнего знакомого, Ши Уду уже, обойдя его со спины, скрыл за приветственно сложенными руками острую угрюмую морду. «Мин И» поспешил подняться и ответить тем же и застыть, ожидая от Повелителя Вод дальнейших действий. Тот, однако, не слишком торопился. — Повелитель Земли И, понимаю, что мы знакомы не так уж долго, но могу я украсть несколько минут вашего времени? — две льдинки глаз скользят по толпе, будто убеждаясь, что ничьё внимание не приковано к ним слишком сильно. Это, впрочем, было на руку и Хэ Сюаню, — Но этот разговор не для лишних глаз, — и, получив в ответ краткий кивок, продолжил, понижая голос, — Предлагаю спуститься вниз, в мир смертных. Там нас точно не подслушают. Пойдёмте. И они, не перекинувшись более ни словом, скрылись с празднества. Ши Уду шёл чуть впереди, и оттого не видел, как расцветали в усмешке тонкие губы и наполнялись маниакальным ликованием чёрные омуты бездонных глаз. От внимания Ши Уду скрылось и то, как за мгновение до того, как спуститься вниз, за угол, обратно к пирующим, метнулась фигура, в точности повторяющая внешность Мин И. Клона, пустой оболочки, будет достаточно, чтобы сбить после с толку небожителей. К тому же, кажется, Повелитель Вод тоже желал скрыть факт их разговора; а значит, неважно, о чём теперь пойдёт речь — он сам вырыл себе могилу, спустившись с ним в мир смертных. — Здесь, полагаю, подходящее место, — Хэ Сюань окидывает взглядом убранство прогнившего покосившегося дома, состоящее преимущественно из плесени, паутины и клубов пыли, вздымающихся при каждом тяжёлом шаге небожителей. Сдержать ядовитый смешок удаётся с трудом. Едва ли Ши Уду узнаёт это место. Но Хэ Сюань, будто то было лишь вчера, помнит и эту покосившуюся дверь, что у него так и не хватило времени починить, и окно, теперь выбитое, из которого его так часто провожали блестящие надеждой на вкусный обед глаза сестрёнки, и из которого открывался вид аккурат на тропу, ведущую к убогому храму Повелителя Вод Уду. Здесь же, в дальнем углу, там, где теперь стоял Ши Уду, располагалась когда-то вылепленная руками Хэ Сюаня статуэтка отвернувшегося от него божества. В надежде на его помощь, в особенно скверную погоду или самочувствие, он возносил ему молитвы здесь, отдавая часть своего ужина либо возжигая дешёвые благовония. Ши Уду прекрасно знает это место. Он отводит взгляд, не позволяя заметить в нём вспышку боли. — И о чём же вы желали поговорить, Повелитель Вод? Исход этой встречи уже решён, но приличия ради Хэ Сюань всё же решает выяснить, к чему были разведены все эти церемонии. Ши Уду всё же оборачивается к нему, и его взгляд, как и в тот день, пронзает холодом и презрением. Только теперь он уже не смотрит сверху вниз — их взгляды сталкиваются на равном уровне, и, пожалуй, Мин И даже несколько превосходит его. — Сбрось уже это обличие, Хэ Сюань, — слова, давшиеся с явным трудом, щелчком возжигают искру. Искра вызывает взрыв — взрыв смеха, отрывистого, раскатами грома бьющего по ушам. Уходит время, чтобы разоблачённый Демон перевёл дыхание и, не отрывая воспалённого взгляда от ненавистного божества, предстал пред ним в своём истинном обличии чёрных, расшитых серебром одеяний, с худым острым лицом и взглядом, более не скрывающем в чёрной бездне своего отвращения. Сейчас, когда Ши Уду сам назвал его по имени, Хэ Сюань может обрушить на него смерч праведного гнева, скопившегося в давно не бьющемся сердце. — Так о чём ты хотел поговорить с Непревзойдённым демоном, Самодур? Ответом послужил раскрытый веер Повелителя Вод. — Значит, увёл меня подальше, чтобы добить как опасную улику? А ты не изменяешь себе, — рука, холодная и мёртвенно бледная железными тисками сомкнулась на горле небожителя. Боль исказила лицо последнего, и то было истинным наслаждением. В конце концов, Хэ Сюань так долго лелеял в мечтах это мгновение. Он не ожидал, что всё случится так скоро. Его бил мандраж, и рвано, как на грани истерики, Демон выдыхал аккурат в лицо Ши Уду, — Я был твоим самым преданным последователем. Я возносил тебе молитвы каждый день, отдавал порой последнее, что было, лишь бы уважить, лишь бы твоя сила защитила если не меня, то хоть мою семью. Я был идиотом, что наивно полагал, что если божество попросить достаточно искренне, если отдаться всеми помыслами и душой его обожанию, он непременно присмотрит за тобой. Сделает всё, лишь бы верящий в него человек не умер так, как умер я. Я был идиотом, влюбившимся в образ и моливший увидеть в последнее мгновение твой живой, потеплевший взгляд, но не получил даже этого. Я верил тебе — но ты предал меня. Или думал, я не узнаю о подмене судьбы? И вновь смех издыхающим хрипом заполняет пространство, тревожа клубы пыли и забившихся в угол пауков. Ши Уду есть что ответить. Но он сжимает зубы. Ему не о чём говорить с Черноводом. — И что же ты от меня хочешь? — шипит, взметнув веером острый, будто лезвие поток воды, что заставляет демона разжать руку и отпрыгнуть на несколько шагов назад. — Разве что, чтобы ты рассказал перед смертью, как разоблачил меня. — Ещё чего, — усмехается Ши Уду, растирая шею и обрушивая новый удар на Хэ Сюаня. Конечно, он мог бы рассказать о том, что любому, следившему за Хэ Сюанем ещё при жизни хотя бы несколько месяцев всё стало бы очевидно: и дело было даже не во внешности, во многом схожей с его истинной — привычки выдавали в нём прежнего бедного студента с головой. Как и раньше, Хэ Сюань всегда ходил прямо и неспешно, с достоинством, но без излишней гордости; как и в те годы, когда на вечно худом от недоедания лице цвела юношеская улыбка, так полюбившаяся Ши Уду, Хэ Сюань держался ото всех в стороне и не слишком увлекался глупыми забавами, предпочитая тишину и покой; манеры и мимика, непроизвольные движения, будто вплетённые нитью в его манеры отстранённая учтивость и терпение, способное выдержать даже такую занозу, как Цинсюань; острый ум, порой с такой лёгкостью рождающий шутки, что со смертью разве что стали более колкими и редкими. Изменилась лишь его страсть к алкоголю, но и теперь бывший студент с трудом выдерживал более трёх чарок креплёного вина. В еде же, словно следуя привычке, Хэ Сюань предпочитал простую еду. И его страсть к баоцзы, коими брезговали прочие небожители, окончательно подтвердила его догадку. Вот только, поверил бы Хэ Сюань, скажи ему теперь это Ши Уду? Нет. Простил бы его Хэ Сюань, если бы Ши Уду принёс сейчас свои извинения? Изменился бы его прожигающий сухим льдом взгляд, если бы он вдруг узнал, что всё это время Ши Уду тоже любил его и изредка, обратившись смертным, возжигал на скромной могиле погибшего студента благовония? Нет. А значит, им не о чём было говорить. Ши Уду принял решение, и об этом он не сожалел ни мгновения. Ему оставалось лишь разгрести последствия. Волна режущей воды рушит стену и без того хлипкого дома, и тот, заполняя грохотом, пылью и гнилостными зловониями воздух, обрушивается. Ши Уду едва успевает защитить себя, оставаясь на ногах среди обломков. На несколько мгновений он слепнет от поднявшихся взвесей. Эта заминка становится роковой: Хэ Сюань пропадает из поля зрения. Резкая боль пронзает затылок. Рука демона сжимает его волосы, наматывая на кулак. Вторая рука, впиваясь когтями в плоть, сжимает до хруста костей плечо. — Хэ Сюань! Ты, ублю… Крик обрывается звонким хрустом позвонков и чавканием разорванной плоти. Тело Ши Уду ударяется о груду гнилых досок, и кровь чёрной, отравляющей железистой вонью воздух массой затапливает всё, пропитывая белоснежные ткани и обломки дома. Горячие брызги, попавшие на лицо и одежды, заставляют поморщиться. Хэ Сюань презрительно отпинывает от себя бездыханное тело, и то с глухими ударами скатывается на пыльную землю — на это демон даже не смотрит. С застывшей, примёрзшей к лицу ухмылкой, он любуется оставшейся в его руке головой. Любуется тем, как ярко застыли ярость и ненависть в тёмно-синих, цвета предгрозовых туч, глазах; тем, как уродливо смялись губы божества в крике и как красиво стекает по его точёному подбородку кровь. Последнюю он с жадностью и трепетом слижет, смакуя её сладковатый вкус, напоминающий чем-то сироп для сладких рисовых шариков. Чуть позже, когда Хэ Сюань сменит на раздражающем Дне Середины Осени своего клона, заметят пропажу Ши Уду, но едва ли придадут значение пропаже одного из Трёх Опухолей — всё же Водяной Самодур всегда славился не слишком большой любовью к празднествам. Его обезглавленный труп обнаружат сильно позже — Хэ Сюань приложит все силы, чтобы это сделал именно Ши Цинсюань. Рядом не будет никого, кроме «Мин И», что не станет скрывать от «лучшего друга» всю правду. И, отняв духовные силы того, искалечив, выбросит в мир смертных, в место, где его с распростёртыми объятиями уже заждались нищета и отчаяние — более Хэ Сюань не станет тратить на него своё время. У него были свои планы на этот вечер. — Как поживаешь? — в руке у Черновода, наконец вернувшегося в своё логово, вино, что он, удобно расположившись на обитой бархатом чёрной подушке, разливает по чаркам. В каменных стенах царит полумрак, и зажённые свечи отбрасывают резкие тени. Дрожания огня при сквозняке хватает, чтобы навеки остекленевшие глаза напротив блестели, переливаясь застывшей в них бурей ярости, ненависти и столь свойственных ему презрения и отвращения. За последние месяцы Хэ Сюань разглядел уже все оттенки этого взгляда, — Не отвечаешь, Самодур? — с бледного лица не сходит улыбка. Он поднимает чарку и опрокидывает в себя залпом, — А я, между прочим, исполнил твоё желание: Ши Цинсюань жив и, кто знает, может даже сможет найти счастье и на самом дне жизни. Я не желаю больше никак вмешиваться в его судьбу. Так что… — он доливает себе вина и вновь опрокидывает разом в себя, — Исполни и ты моё желание: больше не покидай меня так. Больше не предавай меня, Ши Уду. Ах да… У тебя же нет выбора, — и смех, гаркающий, ломанный, гулким эхом отдаётся от стен, и от него голова начинает болеть. Ши Уду, его бесследно пропавшая для всего мира голова, безмолвна. Таким, покорным и тихим, он нравился Хэ Сюаню куда больше. — Надо бы тебя расчесать, а то за все это время руки так и не дошли, — и, допивая залпом кувшин вина, он достаёт гребень, пододвигаясь ближе и принимаясь медленно, стараясь не дёргать лишний раз слишком болезненно, расчёсывать колтуны слипшейся от крови волос.