Шрамы

Всё, что приходит в нашу жизнь, когда-то сделанный нами выбор. Каждый должен искупить грехи, свои или чужие, но мы все обязаны познать глубину боли за когда-то сделанный выбор.   Чимин никогда раньше не был в церкви, и тем более не был её частью. И сейчас, новое место казалось ему слишком пугающим и отталкивающим. Его первая ночь в «доме Божьем» совсем не принесла покой, а жесткие доски, что были брошены на железные прутья и служили неким подобием кровати, добавили боли физической. Но Чимин не смел жаловаться, он мысленно благодарил людей за то, что позволили ему и маме обрести новый дом.     Чимин не знает, как долго они с мамой задержаться в этом месте, но чувство вынужденного бремени всё глубже оседает внутри, придавливая сверху каменной плитой отчаяния и смирения.  Чимин смотрит на горящие свечи, и пытается разобраться в собственных мыслях. Он почти целый день не видел маму. Она в закрытой, женской части церкви, и может, так даже лучше. Но чувство стыда за то, что позволил себе облегчённо вздохнуть, избавившись от ответственности, проникает под кожу вместе с удушливым запахом ладана, от которого уже тошнит. Его новая одежда больше напоминает балахон, и слишком большая для невысокого, худого парня. Ряса серого цвета, которую ему выдал Ян, означает, что теперь он работник при церкви, и обязан выполнять любую работу, что ему поручат. Список довольно большой, и по началу Чимину даже показалось, что Ян на радостях сбагрил ему половину своей работы, но Чимин не имеет право голоса, лишь молчаливое согласие и потерянный взгляд.  Главный зал постепенно начал окрашиваться в тёмные тона, и Чимин, вырвавшись из своих мыслей, заметил, как сквозь большие окна, заполненные готическими витражами, пробиваются приглушённые закатные лучи солнца. Тени от пламени свечей становятся выше, а Иисус, в центре огромного деревянного распятия, что украшает центральную стену прямо за алтарём, смотрит прямо в душу. И взглядом своим дарит не спасение, но утешение и терпение. Чимин воровато оглядывается, и обнаружив себя в полном одиночестве, с облегчённым вздохом собирает огарки свечей в железный чан.  — Эй, школьник, — снова грубо, как будто Чимин бродячая собака, что пристала, выпрашивая кусок хлеба. — Утром, пастырь Мин будет проводить службу, — от чего-то Чимин покрылся мурашками, при упоминании Мин Сона. — Скамьи и главный алтарь должны блестеть. Ян выплюнул последние слова, взглядом показывая на большой таз с водой, где плавала серая тряпка размером с носовой платок.  Сегодня Чимин точно не увидит маму, и навряд ли увидит хоть какой-то сон.  Ян слишком громко покинул главный зал, захлопнув массивные двери, а Чимин, обернувшись в сторону распятия, напомнил себе о терпении. С тяжёлым вздохом он взялся за работу. Чимин мысленно пересчитывает количество мест, и спотыкается, дойдя до очередной сотни. Чувство жалости к себе медленно забирается под кожу, и с каждым новым взмахом мокрой тряпки по лакированному дереву, прочнее оседает в мыслях.  — А тебе было себя жаль? — не поднимая глаз, всё ближе добирается до алтаря. Почему-то смотреть в глаза Иисусу сейчас слишком стыдно. — Он тот, кто просил у Господа прощения за наши грехи, погибая от оных, — усталый, но в то же время мягкий голос раздался в тишине большого зала. — Не стоит спрашивать его о жалости. Невысокая фигура, чьё лицо скрывалось под большим чёрным капюшоном свободной мантии, выдавала своё присутствие лишь аккуратными шагами и сбитым дыханием. — Почему ты здесь? — слишком требовательно, и без эмоционально. — Где чёртов Ян? — в паре шагов, незнакомец скидывает капюшон, устремляя усталый взгляд на Чимина.  Мин юнги.  Ответом служит молчание и загнанный взгляд мальчишки. Чимин нервно мнёт в руках тряпку, словно это единственное, что у него осталось. Чувствуя, как вода струится меж пальцев, капая на потёртые тапки.   — Неважно, — будто самому себе цедит сквозь зубы Мин. — Отправляйся спать, завтра тяжелый день.  — Но… — Уходи Чимин, прошу, — в голосе Юнги чувствуется тяжесть и искреннее непонимание, почему он должен всё это объяснять. — Оставь это, — чужая холодная ладонь накрывает собой чиминовы пальцы, забирая грязную улику его позора в храме божьем. — Ян чёртов скряга, он никогда не заботился о чистоте алтаря и мест для прихожан.  Чужие слова, словно лярва забираются больным микробом в голову, пульсируя неприятным осознанием. Над ним смеялись. В первый же день. За жалость и кров над головой, заставили платить грязной работой, потешаясь и пользуясь его слабостью.  — Я отвечу на твой вопрос, — Юнги отстраняется от Чимина, переводя обессиленный взгляд на распятие. — Он не увидел жалости в глазах людей, ведущих его на голгофу. Не увидел жалости от Господа. Он просил прощения, просил помощи, а увидел и познал лишь жестокость и гнев. Ему было себя жаль, Чимин, просто об этом принято молчать.  Чимин чувствует, как краска заливает щёки, а в коленях появляется дрожь. Ему хочется позорно расплакаться. Слова Юнги мутным осадком оседают внутри, задевая какие-то важные части души. Он не может сдвинуться с места, лихорадочно рассматривая насквозь промокшие тапки, глупо опустив взгляд. Ему нечего ответить. Нечего возразить. Шум в ушах от стука собственного сердца утихает, и на периферии сознания Чимин слышит, как Юнги вновь сокращает расстояние между ними.  — Ты слишком чист для этого места, Чимин, — касаясь подбородка двумя пальцами, просит смотреть в глаза. И слова его звучат искренне, не обманывают. Чимину бы прислушаться, внимать каждому слову. Но почему-то сейчас он думает, что Юнги совсем не похож на своего отца. Пальцы его слишком мягкие. Не сжимают до хруста, подчиниться не просят. — Господь жесток. Он не помог своему сыну, не жди и ты от него помощи, — кофейный взгляд затягивает в омуты, и слова для него звучат, как искажённое эхо. — Бог давно не появлялся здесь. Это пристанище дьявола. Последние слова бьют под дых и Чимин отстраняется, делая несколько шагов назад, упираясь спиной в алтарь. Оглядев большой зал, он пытается понять нет ли здесь ещё кого-нибудь. Вдруг, кто-то стал невольным свидетелем этих громких слов. А может, может, кто-то специально ждёт, как Чимин потеряет своё лицо, соглашаясь со словами младшего Мина. Сбежать и стать невидимкой сейчас единственное желание, но слова Юнги вновь пригвождают к полу.  — С твоей мамой всё в порядке, — Юнги снова рядом. Встаёт вплотную к алтарю, касается плечом растерянного парня, и выудив из кармана чёрной мантии зажигалку, дарит одной из потухших свечей огонь. — Думаю, это для тебя сейчас важнее, чем рассуждения о Боге. Иди к себе, Чимин. Я уберу здесь. Сделаем вид, что не встречались. Слова Юнги звучат не то утверждением, не то вопросом. И Чимин, больше не в силах сдерживать внутренний порыв сбежать, делает несколько неуверенных шагов вперёд, словно пробуя полы главного зала на вкус, словно после громких слов Юнги о Боге, его может затянуть в болото. Слова о маме мягко накрывают разволновавшееся сердце и мысли. Будто, Юнги знал, что это поможет. Будто, слышал его внутренний голос, задающий один и тот же больной вопрос. Задерживаясь на секунду возле таза с грязной водой, Чимин видит своё отражение, и замирает восковой статуей. Черты лица меняются, расплываются, будто кто-то водит кистью по воде, смешивая краски. И вот уже на него смотрит испуганный, потерянный мальчик. Его лицо испещрено глубокими, острыми порезами. Волосы слиплись от густой крови, напоминая грязный, серый комок. Худой, измождённый, в потёртой рясе. Взгляд умоляет о помощи. Испугавшись собственного крика, Чимин зажимает рот ладошкой и с опаской водит глазами по периметру зала. Он вновь пытается разглядеть чьё-то присутствие. Кто-то наверняка причастен к этой злой шутке. Может быть, Ян? Устроил грязный фокус, решая потешить своё самолюбие. Или Юнги. Завлёк высокими разговорами о Боге, наказывая тем самым за наивность и слепую веру? Чимин с опаской поворачивается назад, ожидая встретиться с выжидающим, удушающим от явной насмешки, взглядом, но натыкается на глубокую душевную грусть, что сочится в каждой клеточке фигуры напротив. Словно, Юнги тоже видел странный образ того парня. Словно, знает его. Словно, ждал появления, но боится его наказания?  — Тэхён.  Чимин ловит чужое имя, сорвавшееся с губ дрожащим шёпотом. Одинокая свеча, с громким треском, разгорается пламенем, роняя восковые капли на золотой подсвечник. Господи, это ты? Чимин где-то слышал, треск свечи в церкви не к добру. Всего лишь глупое поверье. Хитрость, выдуманная специально, но любая ложь — обратная часть правды. Пытаясь справиться с собственным страхом, он робко тянет ладошку к чужой мантии. Пробует мягкую ткань на ощупь, аккуратно добираясь к большим ладоням с густыми, выступающими венами. Хочет помочь, попытаться успокоить. Ответить добром на добро.  — Уходи, Чимин, — руки Юнги всё такие же холодные, только теперь к холоду добавляется дрожь.  — Но… — Сегодня день моего наказания, — Чимин слышит голос, но губы Юнги без движения. Словно, чревовещатель внутри говорит. — Я должен принять его в одиночестве.  Грубо. Больно. Чимину кажется, будто Юнги похож на размытый, неудачный гипсовый слепок, но это всего лишь слёзы. Сердце запульсировало где-то под рёбрами. Детская, глупая обида всё глубже заполняла каждую клеточку разума, наполняя адреналином и лёгкой злостью. Чимин резко развернулся, вкладывая в этот жест своё раздражение и, стирая солёные дорожки слёз, бросился бежать.  Одинокая фигура вновь обратилась к алтарю, поднимая беспомощный взгляд к распятию. Пытаясь вытеснить, уколотый обидой, образ Чимина, Юнги обратился к себе, выуживая из памяти совершенно другой. Светлый, немного наивный, с чистой открытой душой, каким он его запомнил. Образ парня, что до сих пор рвёт его душу во снах, умоляя о помощи. Тэхён. — Напугал парня до усрачки, — едкий, прокуренный бас заполнил зал. И если бы Юнги не знал, кому именно он принадлежит, смог бы поверить, что Господь впервые сам обратился к нему. — Очередной сопляк сбежал от тебя. Неужели, ты и в правду так грешен, как утверждает пастырь? Пытаешься облегчить душу? — Заделался моим палачом? — Юнги пытался бить наотмашь, но голос предательски дрожал. — Если хочешь потешить свою внутреннюю гордыню, то беги и выполняй очередную просьбу пастыря, только не забудь напомнить ему, что сегодня день памяти. День, когда необходимо вспомнить людей, чьи жизни он погубил, благодаря своей вере.  — Они были грешниками, — Ян выплёвывал каждое слово, задыхаясь от собственной напускной ненависти. — Каждый из них осквернял это место. — Это место давно проклято, — пытаясь удерживать взгляд на распятии, Юнги чувствовал, как ногти впиваются в нежную кожу внутренней части ладони. — Ты ведь как никто знаешь это.  — Щенок! Думаешь, твои слова смоют следы позора, которым ты ежедневно оскверняешь алтарь, вымаливая прощение?  — Я не настроен сейчас к исповеди, — тяжёлый выдох заставил Яна поёжиться. — А твои услуги слишком ценны, чтобы растрачивать их впустую.  — Возомнил себя небожителем? Надеюсь, пастырь добавит парочку новых слов к твоей ежедневой молитве. В голосе старика, Юнги отчётливо слышал нотки презрения, а его слова о молитве, явно, подразумевали нечто другое. Конечно, Ян знал, как именно отец «помогает» Юнги искупить свои грехи, не забывая лишний раз показать свою верность «хозяину».  — Я помолюсь о твоей просьбе, — вложив в слова последние капли самообладания, Юнги повернулся к Яну. — Господь на твоей стороне.  — Сучёныш! — сплюнув под ноги, Ян шумно двинулся к выходу. Услышав хлопок, Юнги, наконец, расслабился. Чувство долгожданного одиночества, приятной негой растеклось по телу. Теперь, никто не мешал ему оплакивать свою боль. Взгляд вновь устремился к распятию. Свеча давно потухла, оставляя невесомую струйку дыма. Мысли плавно потекли друг за другом, обнажая старые раны. Ещё пару часов назад, он стоял под проливным дождём, обрывая в руках последний лепесток. Редкие, похожие на солнце, только с белыми лучиками, так она их называла. Мама. Она любила их. Ромашки. Она умела гадать по лепесткам, и всегда украшала голову цветочными венками. Для маленького Юнги, она была символом чистоты и любви. Она была смыслом. Жизнью, которую забрали слишком рано, превратив в грубый, молчаливый клочок земли, заставив поверить в её грешную душу. Господь распоряжается людскими жизнями на своё усмотрение, наслаждаясь нашей болью. Возможно, он и правда карет грешников, но Юнги не верит в его чувство справедливости. Ждать наказания приходится слишком долго, смиренно упрашивая себя быть сильным. На что воля твоя Господи? И где конец прегрешениям?  Юнги нервно сглотнул подступающую тошноту, опуская взгляд под ноги, каждой клеточкой ощущая мучительное чувство вины.  Сегодня, дождь безжалостно превратил букет с белыми лучиками, на небольшом бугорке земли, в грязное месиво, напоминая Юнги о душе, что была точно также запятнана. А рядом, в паре метров, на него косо поглядывал точно такой же кусочек земли, с едва заметным холмиком. Они навсегда останутся его тяжким грехом, и тяжёлым камнем на сердце. Мама. Тэхён. 

***

2 года назад

— Знал, что найду тебя здесь, — голос уверенный, ровный. Даже многочасовая молитва не ослабила его. — Юнги, — подскочив на месте, Тэхён резко обернулся, но встретившись с тёплым, родным взглядом заметно расслабился, стряхивая с жёсткой рясы песок. Небольшой, дикий пляж, что находился недалеко от церкви, был самым тихим и забытым местом в Сеуле. По крайней мере, так считал Тэхён. Маленький клочок земли с песочным берегом, омываемый спокойной и усталой рекой Хан, был его местом силы, уединения и печали.  — Всё в порядке? — неуверенные шаги и беспокойные мысли устремились вперёд. Не боясь быть отвергнутым, Юнги бросился к Тэхёну. — Твои глаза… Ты плакал?  — Не говори глупостей, -устремив взгляд куда-то за спину Юнги, Тэхён напрягся. — Это просто от сильного ветра. А ты… ты один?  — Сбежал от отца. Подслушал его разговор с настоятелем храма в Тэгу. Вопрос о твоём переводе решён, — Тэхён сверлил Юнги взглядом, будто пытался прочитать его мысли. — Завтра.   — Завтра?  Слишком громкое слово. Горькое, ненужное и чужое. Слово, брошенное под ноги острым камнем, преграждая путь к желанному. Вот так просто и грубо. Завтра, у Тэхёна заберут надежду, силы и желание бороться. Завтра его мир разрушится. Что ж, Господь никогда не был на его стороне, как бы сильно Тэхён не верил в его милосердие.  — Тэхён, посмотри на меня, — Юнги обхватил худые запястья, приподнимая узкие манжеты рясы. — Мы поговорим с отцом, обещаю. Мы найдём выход. Юнги закатал рукава выше, рассматривая бледно сиреневые обручи от верёвок. — Что с твоими руками?   — Юнги, не надо… — Тэхён... — Ян просил помочь с розами в саду, — Тэхён прятал взгляд, но Юнги умел читать его по малейшей морщинке или трещинке, а значит, лгать Тэхён должен убедительно. — Немного не рассчитали. Слишком сильно перетягивали верёвки.  — Ян никогда не питал любви к розам, — Юнги хмурится. Легенда Тэхёна неубедительная, а значит сухая и грубая ложь. — Чёрт, да он даже не знает с какой стороны к ним подходить, Тэхён. Что происходит?  — Завтра, Юнги. Завтра меня уже здесь не будет и, — Тэхён тяжело вздохнул, как будто это был последний шаг перед прыжком. — Тебя больше не будут донимать ненужные мысли.  — Тэхён, прошу. — Я последую за Богом, Юнги. Я должен следовать божьему желанию, а не своему сердцу.  — А что говорит тебе твоё сердце, — Юнги делает шаг навстречу, обхватывая ладонями бледные щёки. — О чём оно волнуется? Сердце Тэхёна уже давно предпочитает молчать, ведь все его тайные желания запретны, неправильны и греховны. Но Юнги… Юнги легко и плавно вытягивает наружу усталые мысли. Смотрит упрямо. Дарит улыбку, касания нежные. Он будто чувствует то же самое, но Тэхёну стоит бежать, забыться, покаяться в мыслях греховных. Такие чувства не могут быть взаимны. «Завтра» снова бьёт острой молнией в голову. Завтра Тэхён начнёт всё заново. Он покинет Сеул. Покинет место, в котором очень пытался, но так и не смог обрести дом. Покинет людей, чья вера и правила стали для него разрушением. Покинет реку и пляж, где мог ощущать себя свободным и правильным. И навсегда (теперь уже точно) покинет Юнги.  Ноги утопают в песке. Солнце предателем отбрасывает тени двух фигур, а ветер нарочно заставляет смотреть, как края рваной рясы Тэхёна касаются чужого, мягкого и ровного подола. Это ранит, но вместе с тем, приносит неописуемую нежность. Тэхён чувствует тяжёлый комок подступающих слёз. Смотреть в глаза на против слишком больно, но сердце... Сердце отчаянно желает запомнить каждую черточку любимого человека. Всего секунда, чтобы поддаться искушению, найти чужие губы и договориться, наконец, со своими демонами. Всего секунда, чтобы помочь измождённому сердцу, наконец, остановится.  Вдох... Губы Юнги солёные от предательских дорожек слёз, но Тэхён не может заставиться себя отстраниться. Ему кажется, будто он оказался в одном из своих снов, только сейчас всё слишком реально. Мягкий, окутанный нежностью поцелуй, взрывает внутри Тэхёна гранаты, а тишину пляжа оглушает гул церковного колокола, звенящий где-то в голове, в ушах, по венам. Это звук опасности, но сейчас плевать! Главное, насладиться моментом. Насладиться Юнги. Его губами, тёплыми ладонями на собственных щеках, и минутами наедине, что они так бесстыдно украли у Господа.  — Я не забуду этого, Юнги, — шепчет, едва отстранившись Тэхён. Он боится увидеть в глазах напротив сожаление, гнев, отвращение. Но взгляд Юнги светится нежностью, и от этого в разы больнее. — А ты, пообещай простить меня.  — Тэхён, — губы Юнги жжёт от чужих слёз, а ветер заставляет глаза слезиться. — Иногда, любовь может быть неправильной, Юнги, — слабая улыбка превращается в жуткую гримасу боли. — Прости меня за это. — За любовь не просят прощения. — Верно. Просят прощения за боль. Говорят, уйти из жизни по собственной воле — тяжёлый грех. Для Тэхёна, лишь крошечный шанс на свободу. Он нашёл это место случайно. Когда очередной постулат веры пастыря Мина, подкреплённый жёсткой плетью и его вязким семенем на истерзанных губах, был выучен, Тэхён сбежал на пляж. Маленький островок спокойствия и тишины. Его тайное место силы. Тэхён любил бродить по пляжу в одиночестве. Любил чувствовать, как ветер играет с его волосами, песок под ногами сменяется угловатыми камнями и щебнем. Любил, когда густой, едкий запах ладана меняется на свежесть травы после дождя, сырость и, едва уловимый, морской тины. Всё это можно было назвать свободой, но на самом деле всё это лишь иллюзия. По-настоящему Тэхён никогда не чувствовал себя свободным. Когда-то, маленький мальчик, потерявший родителей, был отдан на воспитание в детскую семинарию, на окраине Тэгу. Его единственной книгой была библия, а новым родителем стал господь. С раннего детства, Тэхён запомнил одно единственное правило — тело его лишь сосуд, а душа и сердце принадлежит господу. Любовь — это бог, а всё остальное происки дьявола. Тэхён имеет право любить лишь бога, а мысли и сердце отдать молитве. Он был послушным. Соблюдал заповеди, и каждую ночь молился о здравии и покое. Любить одного лишь бога было просто, до того самого дня в конце лета, когда Тэхён переступил порог Сеульской Церкви Святого Иоанна. Когда встретился с пронзительным взглядом цвета горького шоколада. Когда услышал добро пожаловать, Тэхён мягким, убаюкивающим голосом. Когда впервые коснулся чужой, бархатной кожи. Кода позволили себе украдкой наблюдать чужое обращение к господу. Когда время стало бесконечным ожиданием встречи с одним единственным человеком. Тэхён понял, что с лёгкостью готов предать свою любовь к господу. Вручить сердце, душу, и тело простому смертному. Нарушить божьи законы. Спуститься в ад, если на то будет воля любимого человека. Грешникам — дорога в ад, а душа Тэхёна слишком сильно измаралась.  Когда высокие шпили Сеульской Церкви Святого Иоанна начали казаться острыми иглами, что искусными руками палача, каждую ночь впивались в кожу. Когда тусклый свет свечи перестал дарить тепло и покой, а приносил лишь жгучую боль и ожоги, что удачливо скрывались под рясой. Когда шрамы от тяжёлых ударов плетью заставляли падать на каменный пол, пачкая его собственной кровью. Когда чужое грязный, мерзкий педик и прими наказание во имя господа заглушал колючий, до тёмных пятен в глазах, стон боли. Когда робкое я полюбил мужчину, прости мне это, господи сорвавшееся с губ за тёмной перегородкой исповедальни стало отправной точкой. А ночью пастырь Мин ворвался в его крохотную келью, заставив выучить первое и главное правило...Тэхён попрощался с надеждой. Потерял веру. Распял себя перед дьяволом, возлагая на алтарь слепую любовь.  Юнги навсегда останется для него светом, а Тэхён... Тэхён не хочет, не может пятнать его своей бесконечной тьмой. Душа Юнги должна остаться чистой. Должна познать настоящую любовь. Завтра — острое слово, ненужное. Завтра никогда не наступит для Тэхёна. Если, навсегда отрекаться от бога, то Тэхён сделает это сегодня. Высокий мост со спусковой лестницей на окраине пляжа, всегда казался Тэхёну горделивым молчуном, знающим слишком много, но не имеющим ни малейшего желания делиться своими секретами. Казалось, он стоит там с начала времён, и уже достаточно устал, но ветер всё также шептался с ним, а река продолжала баюкать тёплыми волнами. Значит, время его ещё не пришло. Значит, его завтра ещё не наступило. Когда кровь запекалась на ранах, застывая красной коркой. Когда в коленях, стёртых о каменный пол, пропадала дрожь, а сердце с дикого ритма постепенно замедлялось. Когда шрамы не горели огнём, а следы чужого наслаждения не чувствовались грязью на теле. Тэхён поднимался на мост и мечтал о слишком желанном, свободном, недостижимом забвении. Он никогда не умел плавать, и это, пожалуй, его самая сильная сторона. Отдать себя бескрайним волнам. Позволить ледяной воде залечить, а потом и вовсе смыть кровоточащие раны, что уродливой паутиной растеклись по коже. Вдохнуть запах сырости, а после опуститься на опасную глубину, заполняя лёгкие медленным, холодным потоком...Тэхён никогда не умел плавать. И если вершить предательство, то там, где шансов на спасение не существует. Всего лишь прыжок. Один прыжок отделял его от свободы, от бесконечного покоя, от глубокого вечного забвения. Тэхён много раз поднимался на высокий мост со спусковой лестницей, но спрыгнул с него лишь однажды. Говорят, самоубийцы никогда не найдут покоя после смерти, и мучится им вечно. Пути Господни неисповедимы — никто не может отобрать надежду на спасение, несмотря на тяжесть грехов. Измученной душе Тэхёна было всё равно — рай или ад, лишь бы избавится от боли. Прости меня, Юнги. Прости мою грешную душу... Шёпот растворился под тёмными волнами, который Юнги так и не услышал.

***

— Прости меня… — Юнги дрожит от собственного голоса, вдыхая привычный запах ладана. Он ищет в тяжёлом взгляде Иисуса ответ, напряжённо сминая мокрую ткань мантии, заранее зная о собственном поражении. — Прости, Тэхён. Его крест — вымаливать прощение у истерзанной души, чтобы та обрела покой. Когда-нибудь, его жертва будет услышана. Когда-нибудь, все его шрамы станут историей. — Юнги! — голос, от звука которого внутри холодеет, а тело превращается в один напряжённый нерв. — Отец. — Ян сказал, ты прогнал новенького, — возможно, Юнги бредит, но кажется, что даже Иисус в своих застывших муках, напрягается и прячет взгляд. — Пытаешься показать себя лучше, чем ты есть на самом деле. — Ян слишком беспокоится о парнишке, — Юнги подбирается, наблюдая за рваным огоньком одинокой свечи. — Настолько, что скинул на него всю свою работу. Похоже, роль твоей собачонки приносит ему больше удовольствия, чем простая работа при церкви. — Ты забываешься, мой мальчик, — сталь в голосе стала звонче. — Ян чтит правила и божьи законы, которые для тебя остаются пустым звуком. — Божьи законы всего лишь тихая блажь, по сравнению с тем, чему учишь ты, отец. — Твои жалкие попытки ни к чему не приведут, сынок, — яд в голосе стал гуще, заполняя большой зал терпким ароматом. — Всё, что тебе остаётся, это молча наблюдать и принимать наказание. — Познать настоящую веру от твоих рук, поистине великое благословение, пастырь Мин. — Для того, кто держит глубокий траур ты слишком дерзок. Знаешь, за ошибки всегда следует наказание. Думаю, ты успел объяснить мальчишке правила. — Отец? — Сегодня твоя любимая плётка коснётся чужой кожи, — взгляд Мин Сона горел нездоровым огнём. — Надеюсь, ты простишь ей чрезмерную распутность. — Чимин? — Чимин-и, — Юнги слушал, как отец пробует на вкус чужое имя, словно тягучую ириску. — Даже звучит сладко. Знаешь, я где-то слышал, что мальчики со сладкими именами слишком грешны. Пришло время выучить второе правило.