За счет заведения

Во вторник его разбудила мигрень и, как ни странно, сообщение от начальства. Саймон пытался массировать виски, но мгновения покоя длились ничтожно мало, и каждая новая волна боли срывала его все дальше и дальше в океан сожалений. Смотреть в экран даже с выкрученной в минимум яркостью было так невыносимо, что какое-то время Саймон искренне считал, будто бы заблокировать к чертям еще и господина Освальда — не такая уж и плохая идея. Впрочем, сообщения все приходили и приходили, трижды клятая машина не прекращала вибрировать, а раздражение в нем настолько сильно переплелось с томительным любопытством, что не поддаться искушению было совершенно невозможно. Ко второму дню добровольного затворничества Саймон осознал, что он непроходимо глуп на диво в большом количестве вещей. Неописуемый страх перед принятием обезболивающего — в его-то возрасте! — через несколько минут сменился блаженным спокойствием, когда таблетка подействовала, а экран телефона больше не вызывал тошноты. Саймон бегло взглянул на время и почти искренне ужаснулся — не то чтобы он собирался сегодня на учебу, но даже предупреждать об отсутствии уже было неприлично поздно. Мысль о том, чтобы ссачковать еще и работу, впрочем, разбилась о воспоминания о балансе на счете и необходимости зарабатывать глупые деньги на глупую взрослую жизнь. Господин Освальд приветствовал его напоминанием о нежелательности бесить постоянщиков, но, кажется, особо не злился. «Марта в общих чертах рассказала, что у вас произошло», вещало ему сообщение. Саймон содрогнулся от мысли о том, что и в каких красках Марта могла рассказать, и задушил в себе иррационально благодарственное тепло, ведь она, судя по всему, решилась вывались все на господина Освальда только сейчас и дала ему время осознать весь ужас произошедшего. Он поцеловал Кристофера. В иное время и иных обстоятельствах он бы уже натурально умер от восторга, но сейчас помимо трепетной радости в душе ядом растекалась паника, и сердце вдруг ускорилось, срывая дыхание и ясность мыслей. Удивленное, чуть испуганное лицо Кристофера до сих пор стояло перед его глазами, стоило лишь смежить ненадолго веки. Саймон всей своей юношеской пылкостью надеялся, что это решит его проблемы, но чуда не произошло, а ему осталось разве только посыпать голову пеплом да тонуть в пучине ненависти к самому себе. В конце концов, Кристофер не сделал абсолютно ничего, чтобы заслужить такого отношения, как, наверное, и Марта, хоть та и была редкостная зараза, как и всё его окружение, как… «Не знал о твоей семье, но это в любом случае не повод разбираться с проблемами на рабочем месте и втягивать других», продолжал тем временем господин Освальд, размазывая мысль по вороху коротких сообщений. «Повезло, что никого из гостей не было». Саймон старался не думать о том, что Кристофера даже начальство перестало воспринимать клиентом. Это была подлинная катастрофа для человека, не имеющего возможности уволиться и планирующего после всего с Крисом не пересекаться даже в следующей жизни. Нестерпимо хотелось сбежать, но только в клетке стен старой бабушкиной квартиры ему не чудилось молчаливого осуждения и упреков в чужих взглядах, будто каждому в мире были известны его грязные тайны. И все же, несмотря на разрушительные последствия, сожалеть о самом поцелуе Саймон не мог, как бы ни давило на него чувство вины. Затаенное в глубине безрадостных мыслей ощущение безудержного счастья держало его на плаву, заставляя верить, что все было не напрасно. Телефон вновь ожил в руке, и Саймон чуть в ужасе не выронил его. «Да, кстати», продолжал господин Освальд, видимо, заметив, что его сообщения соизволили прочитать, «Кристофер заходил и искал тебя, я дал ему твой адрес». Только еще одно сообщение не дало Саймону словить сердечный приступ. «Марта хотела сама написать, но говорит, что ты ее заблокировал. Она просит передать, чтобы ты не смел сбегать и поговорил с ним, хотя она это не одобряет». Саймон чувствовал, как веселилось сейчас начальство. «Саймон, разблокируй Марту. Юноши должны быть храбры перед лицом любой опасности». Он и сам вдруг понял, что невольно улыбается, но это было скорее нервное. Марта, конечно, была неприятностью, вспоминать о которой за пределами досягаемости кофемашины не хотелось вовсе, но вот настоящая опасность, кажется, уже была на полпути до него, и мысли о побеге резко перестали казаться совсем уж бредовыми. Если Кристофер действительно придет, он сделает вид, что по адресу никого нет. При великой необходимости всегда можно сбежать по пожарной лестнице, и пусть Саймон никогда по таким не взбирался, перспектива сорваться и разбиться насмерть его пугала в разы меньше, чем необходимость говорить. Это почти что смешило. Ему нечего было сказать Кристоферу. Нет таких слов, что смогли бы выразить, как больно ему было предавать его вот так. Кристофер безоговорочно верил ему едва ли не с первого мгновения, был добр и благороден, и Саймон никак не мог даже себе признаться в том, что глубоко-глубоко в душе был счастлив, когда за него заступились. Отцу никогда не было до него особого дела, пока тот не доставлял неприятностей, а мать… о ней Саймон старался не думать, чтобы всепоглощающая тоска не сморила его окончательно. Только после того, как за Крисом захлопнулась дверь, он понял, что тот был единственным, кого волновал сам Саймон, а не его набор социальных ролей. Он не был младшим сыном с предрешенной ответственностью, но другом, а еще Марта однажды заметила, что он нравился Крису. Тем тяжелее был груз последствий — и тем страшнее расплата. Целая вечность прошла до тех пор, когда в дверь позвонили, вырывая Саймона из кокона погибельных мыслей. Он дернулся, как от удара, и бросился к окну на кухне — оттуда хоть неясно, но можно было различить пришедшего. То действительно был Кристофер, его куртку Саймон бы ни с чем другим не спутал, и сердце его зашлось перепуганным ритмом, а ноги точно вросли в пол. Одинаково сильно его несло впустить Кристофера и валяться у него в ногах, обещая все звезды небес за второй шанс начать их знакомство сначала, и позволить всему разрушиться окончательно. Домофон прозвонил еще пару раз, и это сыграло с Саймоном злую шутку. Кристофер, неожиданно решительный и серьезный, явно не собирался сдаваться так просто. Пока вязкую тишину квартиры взрезало противной трелью, Крис отошел от подъезда и медленно поднял взгляд вверх, словно считая окна, а потом безошибочно выцепил за тонкой занавеской фигуру Саймона. Того как ушатом холодной воды окатило, он, не отдавая себе отчета в действиях, отпрянул, имея в голове лишь тревожно мечущуюся мысль о том, что нужно прятаться, да только не один Саймон был до черта упертым, когда того требовало дело. В дверях кухни он услышал задушенный толстыми стенами, но оттого все равно непозволительно громкий окрик. Прямиком с улицы. Сердце его выписало кульбит и решительно рухнуло в неизвестность. — Саймон! Юноша передернул плечами, напрягаясь всем телом, словно силясь исчезнуть и никогда боле не смотреть в глаза соседям. Кристофер, конечно, не унимался. — Сай! Мон! Я тебя видел, я знаю, что ты дома! Открывай! Нам нужно поговорить! «Нет, не нужно», думал Саймон. Если раньше он еще допускал такую возможность, то в это самое мгновение все его естество стремилось сжаться в крохотную точку. Может, действительно стоит рассмотреть вариант с пожарной лестницей. Если все пройдет гладко, то даже господин Освальд, дьявольски проницательный в самые неподходящие моменты, никогда не узнает о его малодушии. Жаль только, что лаз на чердак закрыт, а все окна выходят во двор. — Впрочем, я могу и так говорить, и ты меня выслушаешь, придурок! Осознание пронзило Саймона, и он, не помня себя, подлетел обратно. Был еще день, и мало кто пока вернулся с работы, но он все равно заметил пару любопытно раздвинутых штор, пока открывал окно. Кристофер стоял внизу и триумфально ухмылялся, уперев бока руками. Саймон молился всем известным богам, чтобы тот перестал кричать. — Ты мешаешь, — с напускным недовольством прокричал он ему в ответ, на что Крис лишь сильнее заулыбался, совершенно не похожий на человека, который пришел ссориться дальше. Саймон запрещал себе надеяться на большее, зная, чем это грозит. — Тогда открой дверь. Решимость его таяла с каждым шагом по коридору, он даже не запомнил, как ответил на вызов и провернул в замке ключ, но зато гулкое эхо чужих шагов еще долго преследовало его в тревожных сновидениях. Кристофер замешкался на последней площадке, а когда очутился наконец у порога, Саймон отметил, как разительно тот вдруг стал не похож на самого себя всего пару минут назад. Он нервно заламывал пальцы и отчего-то не решался смотреть в глаза. Кристофер явно медлил, переступая порог, а когда Саймон потянулся, чтобы закрыть за ним дверь и отрезать любые пути к обоюдному отступлению, едва не отпрянул прочь. Юноша заметил, как тень мимолетного испуга исказила его черты, и это больно резануло по сердцу. — Чего ты хотел? — неожиданно устало сказал ему Саймон, делая вид, что старенькие обои в коридоре взывали в нем к интересу сильнее любых слов. — Поговорить. — Тогда говори и уходи. Может быть, не стоило ему даже кофе изначально предлагать, ведь тогда это не привело бы его на порог дома, где ему всеми силами стараются не понравиться. Так яро Саймон стремился к нему — и так яро гнал прочь. Все вокруг это понимали, кроме него самого, поэтому Кристофер натурально взорвался: сжал кулаки и, дернув плечами, резко поднял на Саймона полный ярости взгляд. Он никогда не видел на его лице таких эмоций и на непозволительно долго разучился дышать. — Ты даже не представляешь, как сильно это бесит. Я теперь понимаю, почему Марта так зла на тебя почти все время. Ты же просто невыносим и никогда не слушаешь, что тебе говорят. Ты невероятный эгоист, Саймон. Слова острыми лезвиями вспарывали ему спину, и Саймон почти наслаждался этим. Согласиться было легко, он и сам ни раз мысленно прокручивал это в голове, когда приводил себя в порядок по утрам, но сердце все равно болезненно кольнуло. Слышать то из уст любимого человека оказалось тяжелее, чем он мог представить. Саймон смертельно бледнел, но Кристофер словно этого не замечал и только сильнее раздувал пламя. — Не знаю, что я такого сделал, но ты мог бы и просто сказать, что я не прав. И… я не знаю, почему ты сказал, что ненавидишь меня, но мне жаль, если я что-то сделал не так. Может быть, Саймон и ненавидел Кристофера в ту минуту, но себя он ненавидел еще сильнее. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он все же решился посмотреть на собеседника, но Крис все равно словно прочитал что-то в нем, потому что осекся и быстро сник, видимо, считая, что позволил себе непозволительно много. Саймон не ведал его границ и слепо двигался наугад, но ведь и Кристофер был таким же, и отсутствующее выражение на чужом лице напугало его сильнее, чем всё, что между ними было раньше. Голос Саймона звучал глухо. — Если так я тебя раздражаю, то мог бы и не приходить. Чего ты от меня хочешь? Кристофер помолчал, подбирая слова. Так многое он хотел сказать ему, но будто разучился вмиг собирать мысли в предложения. — Зачем ты это сделал? Зачем меня… целовать? Саймон безошибочно различил в вопросе неловкость, а на щеках — первые отблески пунцового смущения. Кристофер не злился на него по-настоящему. От осознания стало легче, но вместе с тем на Саймона навалилась тягучая усталость. Все его внутреннее возмущение смялось, остывая, тускнея, а после пришло смирение. Ему надоело убегать от плодов собственного воображения. — Потому что ты мне нравишься. Признание сорвалось с губ удивительно легко, словно было самой правильной, самой естественной вещью в мире, и дышать сразу стало в тысячу раз легче. До этого Саймон и понятия не имел о том, как глубоко пустил корни в нем страх отказа. Саймон открылся — и больше не мог молчать. — Ты мне ужасно нравишься с первой встречи. Я хотел к тебе подкатить, но Мэл сделала это раньше. Кристофер изумленно внимал ему, а потом вдруг подался вперед и крепко схватил за руки, не давая вырваться, но Саймон и не пытался. Он произнес последнее слово и смиренно ждал приговора, как обвиняемый на беспроигрышном суде. — Марта часто говорила, что я тебе нравлюсь, но я не думал, что она… про это, — торопливо заговорил Кристофер, с жаром глядя тому в глаза и неосознанно придвигаясь ближе. Саймон чувствовал, как у него сводит желудок, но отступить все равно не смог. — И что она, ну… серьезно. Я… Он вдруг смутился, вспыхнул и опустил взгляд, и картинка в голове Саймона наконец сложилась. Там, где Кристофер касался его, нестерпимо жгло, но высвободить руки казалось почти что кощунственно. Разорви он прикосновение — и волшебство исчезнет вместе с теплом. Кристофер тоже исчезнет, и Саймон останется один. Впервые в жизни мысль об этом пугала, а не воодушевляла. — Я не отказываюсь от своих слов. И от того, что сделал, тоже. И я пойму, если ты не захочешь меня больше видеть, так что… Договорить ему не дали. Кристофер резко потянул его на себя, неожиданно легкого и доверчиво открытого, и мазнул того губами в уголок рта. — Клянусь, если ты продолжишь нести чушь, я тебя ударю. Кристофер смотрел на него и счастливо улыбался, и Саймон не мог не улыбнуться ему в ответ, чувствуя, как в сердце распускаются цветы. Кристофер не оттолкнул его. Кристофер принял его. Кристофер целовал его в ответ и не собирался исчезать. Саймон был самым пропащим в мире глупцом, но Кристофер все равно выбрал его. Утром Марта придет на смену к самому открытию, сетуя на погоду, но вместо унылого коллеги встретит Кристофера. Заметив ее, он смутится и поспешит сбежать, заливаясь румянцем и не смотря в ее сторону. Впрочем, она все равно заметит, как Саймон задержит касание, передавая Крису стаканчик с ароматным какао и косыми сердечками на корпусе — обязательно за счет заведения.