Кондор

Как только Тэхен заснул в убаюкивающих объятьях и поглаживаниях Чонгука, Кондор оставил его под присмотром грифов. Лидер тяжело дышит и сжимает руль – у него перед глазами его любовь задыхается, ангел плачет. Не мог позволить себе по-грифски взорваться, но как Чонгук голову склонил, как Кондор колени приклонил, как виновный добровольно на казнь согласился. Лидер же никогда в ногах не сидел, перед ним падали, ему поклонялись. Но лишь один разбитый человек смог вызвать дрожь в коленях, и лишь он видел падение страха людского к своим ногам. Кондор по рулю бьет, кричит, что есть силы. Разрывает связки не другим, а себе. В вопле задыхается, в вине. На руках краснота проявляется, но он бьет, бьет, бьет, не проходит эта боль, не притупляется! Нет спасения от прошлого! Нет и не будет! Он любовь свою сломал! Он Тэхена погубил! Сильный Кондор в слезах давится. У него не война страх вызывает, а ангел его! Чертова Звезда, погубившая жизни и тянущая свои липкие лапы к Тэхену. Не отпускает она! Погубить, убить, добить желает, довести приговор до конца. Но Кондор не позволит. Он сам сгорит, сам повесится на петле звездной, но не даст свершиться ложному правосудию. И как жаль, что Палач не мучился днями, неделями, годами… Лидер бы каждый день вырезал по кусочку плоти, по одному освобождал тело от органов, а глотку разорвал бы последней. Чтоб песня криков сопровождала каждый подарок Кондора. И лишь припарковавшись в нескольких метрах от участка, Кондор берет себя в руки. Дышит все так же загнанно, но блеск безумный в глазах выдает его жажду крови. Лидер по ряду зубов языком проводит и сидение назад отодвигает. Ставит себе на колени ноутбук и камеры участка из строя выводит. Да, Чимин предложил претвориться одним из них, но это не в духе Кондора. Ему свойственнее тенью быть, под ночным небом закон вертеть. В одиночку внедряется в участок, оставшись незамеченным. Он помнит местоположение кабинета комиссара, бывал как-то давно. И не страшно, что заперто. Лидер и не такие двери открывал. — С безопасностью тут плачевно, – усмехается Кондор, оказавшись внутри кабинета и скрывшись прежде, чем его обнаружат дежурные. Помнит, что сейф ему нужен, потому ищет только его. И глаза заполоняет тьма, когда в руках грифа папка с Ли Джеймом оказывается. Хитрый прищур на него направлен с фотографии, которую руки чешутся разорвать так же беспощадно, как тело Палача. И, ха, как хорошо за собой подчистила эта мразь, ведь о нем, действительно, пара строчек. Кондор смеется беззвучно и глаза прикрывает. О Чонгуке тоже осталась лишь пара фраз? Или еще не успели? Уверен, еще не успели, ведь Чимин в ряду первых его искал, он бы не позволил убрать из памяти друга. — Звезда твоя кровавыми слезами плакать будет, – обещает он фотографии и к другой папке внимание обращает, – Что? – взгляд чистый в его грешную душу направлен, перед ним русый ангел, еще не сломленный, – «Неофициальное дело о причастности Ким Тэхена к делу Ли Джейма», – читает он, зрачки увеличиваются как от дозы, грудная клетка вздымается все чаще. Об этом он не знал. Дрожащими руками сжимает папку и вгрызается глазами в написанное. Комиссар пытался понять, могли ли Тэхен и Чонгук быть причастны к круговороту Звезды (видимо, название узнали не сразу, раз подписано карандашом), как связано обнаружение тела Ли и нахождение Кима в Мироздании до, пропажа Чона и нетронутый Тэхен. Всё имело одно общее – клуб. Схемы комиссара настолько точные, что Кондор начинает сомневаться в своей и Тэхена непричастности. Они словно всегда знали. Были частью Вселенной. Звезда оказалась на несколько шагов впереди. Подробное описание состояния Тэхена и его медицинская книжка, вложенная в папку, выбивают из лидера остатки жизни. Но задохнуться его заставляет иное. — «Предполагаю, что Тэхен находится под чем-то. Возможно, это то же, что и было найдено при Ли Джейме», – сглатывает лидер, – «Не подтверждено, анализы чисты». Комиссар знает. Кондор перечитывает раз за разом одно и то же. Догадывается, что результаты подменил Химис, но… Комиссар догадался. Знает ли Чимин? Скорее всего, нет, раз ни словом не обмолвился. Кондор чувствует, как скатывается холодный пот по его шее и спине.

***

Под тихий напев вспомнившейся детской песни Каладрий выжидающе сидит на водительском месте и глаз не сводит с дверей, на его обновленный взгляд, жалкого ресторана. До конца смены осталось немного, но у парня времени достаточно. «Мироздание» уничтожено, в грифском гнезде царит хаос, а Кондор напуган и курицей-наседкой бегает возле своего астматика, Химис мертв, а причина ухода химика, хоть и жива, но ранена. Добьет позже. Пусть пока страдает от своего жалкого бессилия. Каладрий уверен, что обладает выигрышными картами, зная Палача лучше нынешнего лидера и будучи грифом с почти рождения. Ложный гриф разбит, что вызывает смешки со стороны Хосока. Как же легко сломить Кондора. — Слабое место. Чон смеется громче, остановив не замолкающую песню в голове. — Тэхен, Чимин, – перечисляет он, загибая пальцы, – Химис, я, – на последнем хмыкает довольно, – У тебя их столько, что глаза разбегаются. Нельзя же так. А у Хосока у самого слабых мест два, и от одного он своими руками избавился. Второе же поджидает сидит, высматривает темную макушку. У него в планах Кондора разрушить, Чонгука же – убить. Беды начались после его появления. А ведь друзьями назывались, друг за друга боролись в гнезде под гнетом Палача. Но даже грифский бог Кондора обожал, наследника из него делал. Смешно. Как обычного человека за равного принять можно? Жалкий, слабый, человечный внедрился и укоренился в сердце Вселенной. А ведь когда-то они видели в нем спасение… Каладрий зол, что речи сладкие Химиса и сердце слабое перед ним заставили верить. Склонить голову перед лидером с кровью чужой. Будь здесь Юнги, Хосок бы объяснил всю правду. Кондор – не будущее. Кондор – конец. И Каладрий его уничтожит. Вернет гнездо в правильные руки, возведет тот тоталитаризм Палача вновь, Звезду поднимет выше самой Вселенной и пьедестал ей создаст. Его Звезда, с лицом сердечной пустоты, на каждого свысока смотреть будет. И казнь ждет каждого, кто закроет глаза перед ее взором, кто слово против выскажет перед ее защитником, Каладрием. Ведь он житель ее, хоть и ранее отвергавший. Звезда медленно проникла в его сознание, обняла мягкими и нежными руками, приняла после потери любви и опустошения души. Она матерью обернулась и поцелуем одарила. Она Юнги вернула. А Хосок слаб только перед ним, как бы не старался отрицать. Ему смерть его осознать страшно. А то, что убил его именно он сам – еще страшнее. Чону легче убежать на родину иллюзий, откуда когда-то сбежал Мин. Дверца ресторана открывается, и Хосок узнает в вышедшей девушке сестру. Давит на руль, гудением пугая тишину улицы и Давон. Она неуверенно в затонированное стекло всматривается, узнав машину брата. Тот не ответил ни на одно ее сообщение и звонок после встречи с ней и Тэхеном. Испарился. А сейчас он дожидается, пока девушка сядет к нему на пассажирское. — Где ты был? – ее трясет. Ей почему-то некомфортно находится с ним. — Ты улетаешь учиться, как и хотела, – не отвечает на вопрос, загадочно ухмыляясь и вводя в непонимание еще больше. — Что? Но ты был против! — Теперь нет, довольна? – расфокусированный взгляд пугает, Хосок забавляется, глядя на побледневшую сестру. — Что происходит? – шепчет Давон, рассматривая лицо брата, он другой, – Что с тобой? Что с твоими глазами? – испуганно произносит, в горле встает ком. — А что с ними? — Хосок, ты пугаешь меня… Что с тобой сделала эта заграница?! И почему ты посылаешь меня туда?! Чтобы стать такой же?! – она срывается на скулёж, стойко держа слезы в себе. Хосок разочарован в истерике сестры, вздыхает задумчиво и пальцами отбивает ритм детской песенки по рулю. — Давон, я не прошу тебя выбирать, а говорю тебе – ты поедешь. — Не поеду! – звонко вскрикивает девушка, впиваясь в брата яростным взглядом, – С тобой никуда не поеду! Но ее жалкий крик вызывает лишь смех. — И какой же я? — Чужой. Каладрий языком упирается в гладкую стенку щеки. Его глаза сумасшедше блестят, а пальцы сильнее отбивают ритм. Чужой? Он? Как же все заблуждаются! Сестра пригрела на шее змею Кондора! Химис сердце отдал второй змее! А Хосок!.. А кто о нем думает?.. Кто… — Откуда ты знаешь Чонгука? – внезапный вопрос разрушает воцарившуюся на несколько минут тишину, – Что ты сказал Тэхену? — С чего вдруг? — Ответь. Ведь именно в тот день Давон увидела в своем человеке иное. Именно тогда она, покрывшись холодом, искала в нем прежнего брата. И именно тогда она столкнулась с ужасом в глазах вновь ожившего друга. Ей нужно бежать из страны? Давон не верит, но чувствует, что бежать ей нужно от человека напротив. От родного брата. — Передал подарок, тебя это не касается, – расслабленно откидывается на кресло и уводит взгляд. — Ты как-то связан с исчезновением Чонгука? — О-о-о, – тянет Каладрий со смешком, – Уж поверь, с этим я ему не помогал, он себе сам хорошо подсобил. — Ты знаешь его… – удивленно утверждает Давон, глотая поперек вставшие слезы, – Ты врал… Нет никакой жизни заграницей… Хосок, честно говоря, начинает уставать от не заканчивающегося разговора и вытягивания ответов из него. Объясняться не намерен. Тем более перед той, кто его чужим клеймит. Вытаскивает из кармана билет на утренний рейс и кидает его сестре на колени. Больше он и слова не скажет. — Нет… – дрожащими руками Давон рвет небрежно брошенный ей билет, – Я не буду этого делать… На таких же дрожащих ногах она вылетает из машины, несясь прочь. Не может она быть рядом с таким Хосоком! Чувствует ее сердце, что перед ней не он! Взгляд теплый и любящий дымкой заполнен, холодом веет! Нет в нем родного! Бежать. Бежать нужно! Ледяными пальцами касается экрана, почти роняя телефон на дорогу. — Юнги… ответь… «Абонент недоступен». Снова. Снова. И снова. Совсем не слышит приближающиеся шаги за спиной, но дрогнувшие ноги не позволяют бежать в полную силу. Удар по голове внезапен и вырывает из глотки болезненный вскрик. Темноту девушка встречает в холоде чужих рук и упрямого голоса из упавшего телефона. «Абонент недоступен».

***

Среди листов, окружавших его в очередной пасмурный день, стоит одинокий стакан с бронзовой жидкостью. Маячащий красный огонек третий день подает признаки жизни, что заставляет очередной раз поднять голову на экран. Очнулся. Лидер тянется к стакану, осушая его за раз, и откидывается на кресло. Перечитал все, что нашел в кабинете комиссара, от чего голова разрывается от боли. Сотни раз перечитывал дело Тэхена и еще столько же сжимал челюсть, стараясь не откусить себе язык и не задохнуться в крови. Как его вообще Тэхен принял назад? Как простил за такую причиненную боль? Не понимает, почему все еще не сгорел от божьей кары и имеет право смотреть в любимые глаза. Быть может, виноват все же не он?.. — Чонгук? – дверь кабинета тихо приоткрывается, дав лидеру заметить светлую макушку с небрежными завитками и большие сияющие глаза. — Да, мой хороший, – ласково улыбается и нежно произносит Чон, отставляя стакан подальше на стол, – Иди сюда. Тэхен светится от счастья, быстро закрывая дверь и ступая к нему. На лице румянец здоровый, что радует лидера до невозможного сильно. Его ангел вновь становится собой, и лишь неспокойный сон выбивается из красивой картины спокойствия. Тэхен на коленях парня удобно размещается, руками за сильные и обтянутые темной футболкой плечи цепляется, прижимаясь ближе. Запах тела любимого вдыхает, он по нему соскучился ужасно, томясь в одиночестве и изучая особняк который день. Вначале пугался каждого шороха, а потом без проблем выходил из комнаты один. Грел новый дом своего человека. — Тебе еще долго? – Тэхен взглядом обводит листы, не вникая в их содержание. Чувствует, как Чонгук свои теплые ладони укладывает на его талию и поглаживает, пуская мурашки по коже. — Прости, – тянет виновато Чон, носом утыкаясь в щеку парня и ведя ей по скуле, – Мне нужно будет уехать ненадолго. — Куда? – тут же оборачивается к его лицу Ким, выпрямившись в спине. Чонгук с улыбкой разглядывает искрящие интересом глаза. — За Юнги. — Юнги? – удивляется Тэхен, – Он приедет сюда? — Да, – Чонгук любовно заправляет волосы ангела за ухо, – Он останется здесь, с нами, так нужно. — Хорошо, – кивает Ким, расслабляясь, – А Чимин? Он знает, что я… с тобой? – впервые спрашивает о друге, но думает о нем постоянно. Пак теперь себе места не находит, и опять по его вине. — Знает, мой милый, знает, – с теплотой отвечает, поджав губы, – Но ты не волнуйся, я ему все рассказал. — Всё? – хлопает глазами Тэхен, вызывая тихий смех парня, – Сильно злился? Я его снова заставил переживать, – погрустнев, шепчет он, но Чон за подбородок возвращает его поникшие очи обратно к своим. — Не злился. Чим сейчас в больнице, Тэхен. Взгляд, в котором ни намека на шутку, а лишь сталь и серьезность, заставляют замереть. — Как? Почему? – дрожащим голосом спрашивает, сжимая плечи Чонгука сильнее. — При исполнении произошел взрыв, он и Юнги были рядом, – делится лидер, не переставая поглаживать спину ангела, поднимаясь выше к лопаткам, – Все обошлось, так что не изводи свое сердце терзаниями. Прошу тебя, нет причин для страха, – он оставляет легкий поцелуй на подбородке, стеклянные глаза его ангела вызывают боль, – Сегодня ты увидишься с Юнги, я дам тебе телефон, и ты сможешь поговорить с Чимином, хорошо? Тэхен кивает, ластясь ближе. — А хён? – тихим голосом тянет он, прячась носом в груди Чонгука. — Еще не знает, я общаюсь с ним с твоего телефона, – признается лидер, утопая пальцами в непослушных волосах ангела, мягко массируя голову, – Прости. — Нет, ты правильно сделал, я бы не смог… … соврать ему снова. — Я верну тебе телефон, не хотел его отнимать. — Мне было не до него, Чонгук, – хмыкает парень, закрывая глаза и отдаваясь ласкам своего воздуха целиком, – Спасибо… — У Чимина новый номер, я добавил его в контакты, – Чон оставляет долгий поцелуй на макушке, – Можешь позвонить, когда решишься. Тэхен вновь кивает. Чонгук улыбается, глядя на милого котенка в своих руках, что так доверчиво утыкается в него своим носом. Мигание на экране одного из компьютеров напоминает о незаконченном деле, выбивая из лидера вздох нескончаемой тяжести на душе. Юнги пробыл без сознания четыре дня, что казались месяцами. Пак извелся, теребя и без того хлюпкие нервы Чонгука. Чимин не мог трогать своими терзаниями Джина, осунувшегося из-за волнений о комиссаре, так и не приходившего в себя. Больница стала их домом. — Мне нужно идти, – нехотя произносит Чонгук, прижимая Тэхена, вопреки своим словам, теснее.

***

Очнуться оказалось сложнее, чем закрыть глаза на пороге смерти. Последнее, что он помнит, это как бросился прикрывать собой своего копа, получая сильный удар по голове и спине из-за обломков потолка на лестнице подвала. Чувствовал теплые струи крови по щекам и шее и колотящееся сердце урагана под собой. Успел. Защитил. Сильнее всего боялся за жизнь Чимина, добровольно кидаясь в лапы разрушающегося звездного пристанища, пророчащего лишь смерть. Химис давно мертв, это Мин Юнги за свое сердце впрягается, борется. Это покой ураган бережёт… Тьма, поглотившая предателя-грифа, была густой, вязкой и непроглядной. Она обволакивала его сознание, тянула в глубины, где не было ни боли, ни времени, ни страха. Лишь тихий шепот воспоминаний, будто эхо из другого мира: взрыв, огонь, обрушивающийся потолок, и он – бросившийся вперед, как щит, как живая стена между смертью и тем, кто для него стал важным. Чимин... Имя прорезало мрак, но ответа не было. Только бесконечная пустота. Он не чувствует своего тела. Лишь где-то далеко, будто сквозь толщу воды, доносятся голоса. Глухие, искаженные. Чьи-то холодные пальцы на запястье, мерный звук аппарата, отсчитывающего удары его сердца. Тук. Тук. Тук. Как будто кто-то стучит в дверь забвения, но ему не хватает сил открыть. — Живой... – шепчет чужой голос. Но если он живой, то где Чимин? Боль приходит первой. Она вползет в кости, разливается по венам, струится под кожей. Он стонет, но звук застревает в пересохшем горле. Веки тяжелые, как свинцовые шторы, и когда он наконец приподнимает их – свет бьет в зрачки, ослепляя. Белая комната. Больничный запах. Капельница, впивающаяся в вену. И никого рядом. Но ведь совсем недавно он слышал голоса… Тьма не позволяет пробудиться до конца, забирая его в мир снов вновь и вновь. Чимин... Но рот не слушается, язык прилипает к нёбу, а сознание снова уносит в темноту. Он просыпается от тихого, прерывистого кашля. Голова поворачивается на бок с трудом, мышцы скрипят, будто ржавые шестеренки. В углу, на стуле, сидит мужчина в помятой рубашке, с тенью щетины на лице и красными от бессонницы глазами. Сокджин. Но где Чимин? Он пытается сесть, но тело не слушается. Руки дрожат, как тростинки на ветру, а грудь сдавливает невидимыми тисками. — Лежи, – голос Джина хриплый, будто он сам только что выкарабкался из ада, – Он в порядке. Но почему тогда в его глазах столько боли? Юнги не успевает ничего спросить, узнать, ведь его снова… забирает мрак. Сознание возвращается обрывками. Врачи, иглы, вопросы. — Вы нас слышите? — Можете пошевелить пальцами? — Мин Юнги, вы видите меня? Он кивает, но мысли его далеко. В том подвале клуба. В огне. В моменте, когда он накрыл Чимина собой, чувствуя, как обломки впиваются в спину. — Где... – голос сорвался, превратившись в хрип, – Чимин? Медсестра переглядывается с врачом. — Он сейчас в другой палате. — Жив? – перебивает он, и слово вырывается мольбой. — Да. Слезы скатываются по вискам сами, горячие и соленые. Юнги закрывает глаза, чувствуя, как дрожь проходится по телу. Жив. Жив. Жив. Джин наблюдает за тяжело, но облегченно, вздыхающим парнем. Слабая улыбка появляется на лице старшего, но быстро пропадает, ведь в голове мысли о комиссаре, находящемся без сознания неделю. Ужасно длинную неделю. Слабо бьющееся сердце окрепло, но сильное тело не поддается тянущемуся теплу Сокджина. И это убивает Джина каждый новый мучительный день. — Джин-хён, – зовет его Юнги, стоит только палате опустеть, – Что с ним? Юнги с трудом может двигаться – травма спины даёт о себе знать каждый раз, когда он пытается хотя бы приподняться на локтях. Врачи говорят, что состояние уже не критическое, но до полного восстановления ещё далеко. Каждое движение отзывается острой болью, будто кто-то вбил ему между позвонков раскалённые гвозди. Но физическая боль ничто по сравнению с тем, что творится у него в голове. Ким, который за эти дни превратился в тень самого себя, лишь отводит глаза, когда Мин спрашивает о Чимине в очередной раз. — Он в порядке, как тебе и сказали, – глухо отвечает Джин, сжимая кулаки, – Но… Намджун… Голос его дрожит. Комиссар был ближе к эпицентру взрыва. Юнги молчит. Он понимает. Но ему нужно увидеть свой ураган. — Я должен увидеть его, ты же понимаешь, – голос хриплый, почти шепот. Ким зажмуривается, будто пытается стереть что-то из памяти. — Он сам еле держится на ногах, Юнги. Чимин не знает, но я видел, как он каждую ночь ходит по коридорам, стоит у двери комиссара, у твоей… Мин резко открывает глаза. — Не заходит внутрь, – продолжает Сокджин, устало потирая лицо ладонями. Он так вымотан. — Я пойду к нему. Но, вопреки своему желанию, локти подгибаются, и парень болезненно падает на больничную койку. Стреляющая боль пронизывает позвоночник, из-за чего он шипит и хмурится. — Ты не можешь даже встать! – Джин резко подходит к нему, и в его глазах усталость, гнев, бессилие. Юнги сжимает зубы. — Я всё равно пойду. — Не будь таким упрямым! – повышает голос старший, его не волнует скопившаяся влага в глазах Мина, пусть и сжимается сердце от этого вида. — Но я должен! – прорезается голос в ответном крике, горло ссадит, но он терпит. — Юнги! – нижняя губа подрагивает, выдавая волнение Джина и удушающее состояние, – Прошу… лежи, – переходит на шепот, – Не делай себе хуже. Химик чувствует, как что-то сжимает его горло. Скуля, он превращается в слабого ребенка в глазах Сокджина, тихо покидающего палату с комом в груди и разрывающейся душой. Вновь к комиссару. Вновь к своему нашедшемуся среди льда человеку. Тихий шум за дверью заставляет вздрогнуть. Юнги не спит, пусть за окном поздняя ночь. Не может провалиться в царство тьмы, где пропадал днями. Его мысли кричат об урагане, увидеть которого жизненно необходимо. Они ведь… так и не поговорили. Раскрывшаяся правда, покрытая толстым слоем лжи Химиса, разрушила то доверие, которое позволяло жить. Быть собой. Грифские цепи разорваны… Химиса… нет… А Мин Юнги молит простить его Кондора, которого он оставил. Что сейчас с гнездом? А с Хосоком? Что происходит за пределами этого мира? Дверь приоткрывается, и в щель просачивается тусклый свет коридора, привлекая внимание парня, замершего от столкновения взглядами со стоявшим на той стороне. — Ты очнулся… Одними губами произносит, но Юнги его слышит. Чувствует. В тишине палаты собственное сердце бьется так оглушающе громко. Так пронзительно и досягаемо до того, кто дрожащими пальцами ищет в двери опору. Мин не может оторвать взгляда с глаз, что темнее царящей ночи, с бледного лица, осунувшегося из-за больничной еды, с повязок на голове и руки, покрытой гипсом. Все-таки не уберег… Сжав зубы, Юнги жадно изучает каждую видимую ему часть тела копа. Раненный. Слабый. Дрожащий. Но все еще желанный. — Подойди ко мне, – хрипит химик, через боль потянувшись к нему рукой. Чимин стоит в дверях, пальцы впиваются в косяк так сильно, что суставы белеют. Его дыхание сбито, грудь поднимается резко, неровно, будто он только что пробежал километр под градом пуль. В глазах буря. Боль. Гнев. Страх. И что-то еще… что-то, от чего горло сжимается, а сердце бьется так громко, что, кажется, его слышно даже сквозь стены. — Ты… – голос его дрожит. Он не может закончить. Не может подобрать слов. Юнги не дышит. Видит, как тот медленно, шаг за шагом, приближается к кровати. Как его рука тянется вперед неуверенно, словно боится обжечься. — Ты идиот, – это не крик. Это шепот. Сдавленный, хриплый, пропитанный такой болью, что Юнги чувствует ее физически как нож под ребрами. Чимин наклоняется. Его пальцы касаются повязки на голове Юнги легонько, почти невесомо, боясь причинить еще больше боли. — Ты мог умереть, – губы его дрожат, – Ты… ты бросился на меня, как… как будто тебе вообще было плевать, что будет с тобой. Юнги медленно перехватывает невредимую ладонь парня. Каждое движение отзывается огнем в спине, но он не останавливается. Его пальцы касаются запястья Чимина осторожно, робко, как прикасаясь к чему-то хрупкому, что может рассыпаться в любой момент. — Мне не было плевать. Чимин резко вдыхает. — Тогда почему?! — Потому что это был ты. И это всё. Всё, что Юнги может сказать. Всё, что у него есть. Никаких оправданий. Никаких красивых слов. Только правда, простая и страшная в своей откровенности. Чимин зажмуривается. Его пальцы сжимаются в кулаки, но он не отдергивает руку. — Я ненавижу тебя. Но это ложь. Они оба знают, что это ложь. Потому что голос его не пропитан ненавистью, он полон отчаяния. Как крик души, которая не может выбрать между болью и… чем-то еще. Юнги не отвечает. Он просто смотрит. Смотрит на слезы, которые Чимин отчаянно пытается сдержать. На губы, сжатые так сильно, что они побелели. На дрожь в плечах, которую тот тщетно пытается скрыть. — Я не прошу прощения. — Что? — Я не прошу прощения. Потому что… если бы мне пришлось выбирать вновь, я бы выбрал то же самое. Я бы снова пришел к тебе. Снова закрыл собой. Снова… – он замолкает, глотает ком в горле, – Снова полюбил бы тебя. Тишина. Чимин замирает. Его глаза расширяются, губы слегка приоткрываются, будто он хочет что-то сказать, но не может. Слова встают поперек горла, заведенное сердце не позволяет им вырваться. То, что они хранили в себе, теперь… озвучено. Их тихие чувства… обрели звук. Ноги не держат. И Чимин, борющийся с самим собой, падает в такие необходимые руки, наплевав на свой мешающий гипс. Ему необходимо убедиться, что он сейчас рядом. Дрожит всем телом, прижимаясь к нему так близко, будто боится, что Юнги исчезнет, если он отпустит. — Я тоже ненавижу себя за это, – его голос разбитый, мокрый от слез, которые он больше не может сдерживать, – Потому что я должен был… должен был возненавидеть тебя. Должен был не приходить. Но я… я не могу. Юнги закрывает глаза. Его руки медленно обнимают Чимина в ответ, осторожно, словно боясь, что тот оттолкнет его. Ему тяжело даются любые движения, но он терпит, сжав зубы. Сейчас, когда его коп так близко, он не смеет поддаваться боли. Юнги чувствует, как его больничная рубашка становится мокрой от слез. — Я не прошу тебя простить меня. — Заткнись, – Чимин прижимается еще сильнее, – Просто… заткнись. И Юнги замолкает. Он просто держит его. Держит, пока тот плачет. Держит, пока его собственное сердце не начинает биться в унисон с сердцем урагана. Держит… Потому что это всё, что он может сделать. И, возможно, это всё, что нужно. Тишина в палате густая, почти осязаемая. Чимин не отпускает Юнги, его пальцы впиваются в больничную рубашку. Юнги чувствовует его дыхание на своей шее – горячее, прерывистое, живое. Они оба дрожат, но не от холода. От чего-то большего. От того, что наконец вырвалось наружу после стольких месяцев лжи и молчания. Они рядом, но между ними пропасть. И если Чимин готов перешагнуть через неё, то Юнги... боится. — Ты всё ещё не говоришь мне правду, – шепчет Чимин, отстраняясь ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Его глаза – тёмные, влажные, полные боли и вопроса, на который он уже знает ответ. Но он хочет услышать его из уст Юнги. А Юнги знал, что этот момент настанет. Но как передать словами тот ад, через который он прошёл? Как описать, что значит быть разорванным между ненавистью к себе и необходимостью выжить? — Я... – голос Мина предательски дрожит. Он сжимает кулаки, чувствуя, как под ногтями впивается в ладони собственная плоть, – Я не знаю, с чего начать. — Начни с самого начала. С того, кто ты. Юнги закрывает глаза. Перед ним всплывают образы: лаборатория, пробирки, запах химикатов, смешанный с железом крови. Гнездо. Палач. И... он сам. Маленький мальчик, которого взяли и превратили в оружие. — Я не врач, Чимин. Никогда им не был… Я гриф. С самого детства, – говорит он тихо и медленно, обдумывая каждое последующее слово, – Меня вырастили, забрав из приюта, там. В гнезде, на нашей базе. Я... Я создал Звезду… Чимин не дышит. Он знал. Он чувствовал. Но слышать это вслух как нож в сердце, прокрученный до хруста. — Но я ненавижу это. Каждую таблетку, каждый грамм этого яда. Я вижу, как она убивает. Я чувствовал. И знаешь что? – он резко поднимает глаза, и в них вся боль мира, в котором он жил, – Я помогаю ей убивать. Чимин хочет что-то сказать, но Юнги не останавливается. Теперь, когда правда начала вырываться наружу, он не может замолчать. — Палач... Ли Джейм отдал приказ – привести Чонгука, – голос Мина становится хриплым, будто он снова там, в той машине, с холодным потом на спине и поручением в голове, – Он посадил меня за руль и велел устроить аварию. Я... я сделал это. Я врезался в него. Чимин резко отстраняется, лицо искажается от ужаса. — Ты? — Да, – Юнги сжимает голову руками, ногти впиваются в кожу, – Это я забрал его. Привёз в гнездо. Они... они вводили ему Звезду внутривенно. Стирали память. Делали из него Кондора. А я... я смотрел. Его голос превращается в шёпот, полный саморазрушения. — Я каждый день видел, как он мучается. Как он не помнит, кто он. Как он становится ими. И я ничего не мог сделать. Потому что я трус. И сблизился я с комиссаром, чтобы дело Палача перевести в наш приближенный участок, да и стереть всё, что от Чонгука осталось. — Юнги... – Чимин тянется к нему, но Мин отстраняется. — Нет! Ты должен это знать! – он почти кричит, но звук вырывается хриплым, сдавленным, – Я ненавижу насилие. Ненавижу причинять боль. Но я делал это. Потому что если бы я отказался... – замолкает, вспоминая горящие безумием глаза Палача, – Он бы не оставил меня в покое. Чимин молчит. Его лицо – маска боли, но не осуждения. — Я встретился с Чонгуком, – вдруг говорит Пак, и Юнги замирает, – Он... он рассказал мне всё. — Ты... ты знаешь? — Да, – Чимин кивает, и в его глазах уверенность, – Я знаю, кто ты. И знаю, что ты не хотел этого. Вот только… Чонгук так и не узнал, что за рулем был ты. Юнги не может дышать. Всё это время он боялся, что Чимин отвернётся, узнав правду. А он... знал. — Почему... – голос Мина дрожит, – Почему ты не сказал мне? — Потому что ждал, когда ты скажешь, – Чимин берёт его руку, сжимает так крепко, что пульсация проходит по телу, – Я ждал, Юнги. Всё это время. И тогда предатель-гриф ломается. — Я не могу... – он срывается на шёпот, слёзы текут по щекам без остановки, – Я не могу простить себя. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его. Чонгука. Его глаза, когда он не понимал, кто он. Я уничтожил его жизнь. Из-за меня Тэхен… — Но ты попытался исправить это, – Чимин тянется к нему, прижимается лбом к его плечу, – Ты спас Тэхена. Ты пришёл ко мне. — Это не отрицает того, что я сделал. — Нет, – Чимин отстраняется, смотрит ему прямо в глаза, передает всю свою поддержку и чувства, – Но это значит, что ты не один из них. Юнги задерживает дыхание. Эти слова... они жгут. Но не так, как он ожидал. — Я хочу верить в это, – шепчет он. — Тогда верь, – Чимин улыбается, и в этой улыбке вся его упрямая, безумная надежда, – Потому что я не отпущу тебя. Никогда. — Я не заслуживаю прощения, – одними губами произносит Юнги, растворяясь в глазах, что с каждой минутой все ближе. — Может быть, – Пак наклоняется, его дыхание смешалось с дыханием Мина, – Но это не значит, что его не могут тебе дать. И в этот момент что-то внутри Юнги разрывается. Не имеющий цепей человек хватает Чимина за рубашку и притягивает к себе. И тогда мир сузился до одной точки – до дрожащего дыхания между их губами, до трепета ресниц, до немого вопроса, застывшего в воздухе. Ты правда здесь? Ты правда прощаешь? И прежде чем разум успел опомниться, они рухнули в объятия друг друга – не как влюблённые, а как утопающие, хватающиеся за последний глоток воздуха. Их губы встречаются сначала неуверенно, почти нерешительно, будто боясь, что одно неверное движение – и этот хрупкий миг рассыплется, как пепел. Но… гнев, который клокотал месяцами. Боль, что грызла изнутри, как ржавчина. Страх, что сковывал горло ледяными пальцами. Всё это вспыхивает в одном поцелуе – жгучем, яростном, почти жестоком в своей отчаянной нежности. Чимин впивается в него, как утопающий, пальцы сжимаются в кулаки на больничной рубашке Юнги, оттягивают ткань, но тот только глубже прижимает его к себе, будто боится, что если ослабит хватку – ураган унесёт его прочь. Они смешивают горечь слёз, солёный привкус крови и что-то ещё – жизнь, настоящая, неистовая, пробивающаяся сквозь боль. Юнги отвечает ему с такой же дикой отчаянностью, пытается выжечь из себя всю ложь, всю грязь прошлого этим прикосновением. Его руки дрожат, скользя по спине Чимина, цепляясь за него, как за спасение. Он чувствует, как под пальцами вздрагивает каждый мускул, как бьётся сердце его копа – часто, неровно, в такт его собственному. Чимин отстраняется на мгновение, чтобы перевести дыхание, но тут же возвращается, уже не целуя, а кусая, впиваясь в губы Юнги так, чтобы тот почувствовал – это не сон, не мираж, это реально. Его зубы царапают кожу, язык горячий и требовательный, он забирает, а не просит, и Юнги отдаёт – сдавленно стонет, приоткрывая рот, позволяя ему глубже, жестче, больнее. Они оба задыхаются, но не останавливаются. Чимин прижимает его к кровати, насколько позволяет больная рука, ладонь скользит по шее, пальцы впиваются в кожу, оставляя следы, метки, которые завтра превратятся в синяки. Юнги вскидывает голову, обнажая горло, и Пак тут же приникает к нему губами горячо, влажно, смертельно. — Все кончено, – шепчет со сбившимся дыханием Чимин, отзываясь всем телом на мягкие касания своего покоя, на каждый безумный вздох и нежные поглаживания по травмированным руке и голове, – Ты больше не один, – он оставляет цепочку влажных поцелуев на скуле, и это единственные цепи, что Юнги никогда не разрушит, – Я здесь…

***

Гриф, наблюдавший за Химисом все это время издалека, кивает пришедшему поздней ночью лидеру. Кондор, натянув кепку ниже на глаза, быстрым шагом находит нужную палату и проскальзывает в нее, крепко держа лямку черного рюкзака. За спиной ленивые движения и шорох одеяла. — Я знал, что ты придешь, – Юнги, только-только провалившийся в сон, с явным огоньком в глазах смотрит на повернувшегося к нему лидера. — Не сомневался, – хмыкает Кондор, подходя ближе и кидая рюкзак с вещами на колени парня, – Переодевайся. — Издеваешься? – прыскает Мин, приподнимаясь на локтях и хмуря брови из-за вновь ожившей пульсации в спине, – Так сразу на каторгу? — Юнги, нам нужно уходить, – недовольно шипит лидер, раскрывая рюкзак самостоятельно, – Каладрий взорвал «Мироздание», зная, что ты внутри. Уверен, что будешь разлеживаться тут и дальше? – он вскидывает бровь, окидывая удивленного услышанным Мина покрасневшим от недосыпа взглядом. — Что за бред? — Хочешь – верь, хочешь – нет. Но Хосок предал меня, – пальцем тычет себе в грудь, – Тебя, – указывает на парня, сжавшегося под уверенным тоном Кондора, – Всех. — Что происходит? Меня не было несколько месяцев! – вспыхивает в неверии Юнги, но лидер лишь грустно улыбается. Ему тоже было тяжело это осознавать. — Сначала он искал тебя, – начинает загибать пальцы Кондор, задумчиво уставившись на них взглядом, – Встретился с Тэхеном и передал ему забитую доверху Звездой таблетницу, – на лице играют желваки, в лидере вновь вспыхивает злоба от одного лишь упоминания, – Взорвал клуб, устроив целый прямой эфир для меня одного, – он смеется, но вены на шее напрягаются от сдерживаемого зова крови, – Настроил грифов против друг друга, заставив их выбирать и… убивать. Своих же, Юнги. — Но почему? – шепчет Мин, дрожа то ли от холода, то ли от страха. Что же он пропустил? — Если бы я знал, – вздыхает Кондор, разминая шею и переводя дух, – Ему нельзя больше верить. Лидер в руки пихает вытащенную из рюкзака одежду химика и кивает на нее раздраженно. — Одевайся. Тэхен ждет. — Ты все же забрал его, – отмирает Юнги, слушаясь лидера и принимаясь расстегивать больничную рубашку. — Конечно, забрал, – усмехается болезненно и как-то… сломлено, – Со мной рядом будет. Под ребрами. Не оставлю его одного. Больше никогда. — Ты прости… — Все потом, – отмахивается Кондор, – Ты пояснишь мне за каждый пробел в моей голове, но когда я буду рядом с ним, ясно? Я не доверяю никому, Юнги, даже той охране в особняке. Кто знает, что нам подготовил Каладрий в этот раз. Юнги лишь кивает, поджав губу. Изучающий вид с окна на парковку лидер позволяет парню спокойно сменить одежду и с трудом подняться с койки. — Вижу, с Чимином вы уже поговорили, – задорно хмыкает Кондор, оглядывая шею грифа. Она вся покрыта метками лучшего друга. — Почему ты так спокойно говоришь со мной? – игнорируя подкол лидера, Юнги искренне не понимает. Он же его предал. Кондор же слабо тянет уголки губ, и в глазах его сияет… благодарность, что сильнее сбивает парня с толку. — Потому что ты перешел на сторону, где был он. Потому что выбрал то, что правильно. Ведь ты никогда не хотел быть тем, кого из тебя сделали. Как лидер – я признаю это предательством. Но как Чонгук – говорю тебе спасибо. «— Я не заслуживаю прощения. — Может быть. Но это не значит, что его не могут тебе дать». И уже сидя в машине, Юнги возвращается из своих глубоких мыслей, где голосом Чимина одна и та же фраза крутилась на повторе. Рядом с ним, оказывается, не смерть, а… друг. Не Кондор, а Чонгук, желавший того же, чего и он. Падения звездного мира.