Кондор

— Ты вообще выходишь за пределы палаты? Сложившуюся за несколько дней идиллию прерывает неприкрытое волнение суперинтенданта, косящегося на Чонгука с момента, как пришел. Наблюдая за осторожным перелистыванием документов в руках друга, который старается сохранять бережную тишину, Пак подпирает подбородок кулаком и выдыхает. — Зачем? Лидер чуть хмурит брови, бегая глазами по строчкам и помечая недочеты ручкой. Идет четвертый день, как Тэхен вновь оказался в стенах больницы и дышит благодаря аппарату. В сознание он так и не приходил, хоть и были случаи, когда пальцы начинали подрагивать, ресницы трепетать. Каждое новое движение Тэхена отзывалось в самом сердце Чона, не оставляющего его ни на минуту. Содрогание пальцев вызывало дрожь по телу Чонгука, трепет ресниц – мокроту глаз, искусственное дыхание – остановку собственного для возрождения ангельского. — Сколько ты сможешь сделать, сидя здесь? Особняк сгорел и оставил после себя лишь пепел, кучу обгоревших досок и почерневший газон вокруг. Огонь не выдержал и начал поглощать собой все, что находилось рядом. Забор Кондор приказал снести, а территорию подарить государству. Пусть делают с ней, что хотят, а лидер ступать на эту землю желания не имеет. Уж больно прогнила она вдоль и поперек, и никакой огонь ее не очистил. Пропитавшаяся кровью почва должна быть в руках тех, кто на эту кровь глаза закрывал. — Всё. Переданные Чимином бумаги были доставлены прямиком из гнезда, где Юнги, будучи неизменным сторонником Кондора, распоряжается подготовкой к смене деятельности от имени лидера. Все решения Чон принимает сидя около койки, под боком у Тэхена. Дату переговоров с членами правительства и генералов он не озвучивает, а если точнее – не устанавливает. Выйти за пределы палаты невозможно, пока ангел не открывает глаз и не зовет его по имени. И пока все дела в гнезде проходя гладко без прямого вмешательства, Кондор шагу не сделает. — А если твоим отсутствием воспользуются? — Пусть попробуют, – усмехается лидер, не отрываясь от листов. — Я за тебя беспокоюсь, – погрустнев, произносит Пак, оглядывая друга. — Нет надобности. — У тебя лицо осунулось. — Постройнел. — У тебя телефон разрывается. — Он на беззвучном. — У тебя… — Что? Кондор не дает договорить ему, обрывая на половине фразы и все же подняв голову. Цепкий взгляд обдает холодом и раздражением, Чимин резко закрывает рот, обижено закатив глаза. — От того, что ты все время торчишь тут, Тэ не очнется. — Откуда тебе это знать? – взгляд лидера мрачнеет, – Есть какие-то проблемы в гнезде или участке? А может, с шишками правительства что не так? — Нет, но, – тон голоса Чонгука заставляет поежиться и опустить руку, державшую подбородок, – Ты ведь себя изводишь. Не спишь совсем. Что он скажет, когда очнется? «Спасибо, что угробил свой организм»? – скептически выгибает бровь, – Не глупи. — Он скажет: «спасибо, что не оставил». И Чонгук полностью уверен в своих словах. — И испугается ходячего мертвеца, – фыркает Пак, подняв один уголок губ. — Не утрируй, – Кондор вновь возвращается в документам в своих руках, – Всех мертвецов уже похоронили. А я разве похожу хоть на одного из них? — Очень даже, – оценивающе обводит по нему взглядом, – Перепуганный, уставший и такой же устрашающий. — И оскорбил, и похвалил, – посмеивается лидер, едва качая головой, – Не пытайся меня задеть, я все равно не поддамся. — А стоило бы, – недовольно бурчит Чимин, облокотившись на спинку дивана, – Ты отлично справляешься со всем дистанционно, но отказываешься от сна и еды. — Думаешь, не выдержу? Я? – усмехаясь, лидер не скрывает, насколько эти слова смешны, – Чим, ты же понимаешь, почему я так делаю. Просто оставь все как есть. — Понимаю. Но я был и наблюдающим за такими самопожертвованиями пациентом, и точно таким же опекуном с самопожертвованием. Итог один – пациент не доволен таким поведением. А Тэхен, увидев это, начнет винить себя, что снова принес боль. — Вот и камень в мой огород, – хмыкает горько Чонгук, взглянув на лицо Тэхена, – Тогда я тем более с места не сдвинусь. Боль ему принес я, а сейчас расплачиваюсь за это. Пусть больно будет мне, а не ему. Чимин поджимает губу, поникнув головой. Казалось бы, все возвращается на свои места, но чистые от ран душа и сердце не вернутся. Да, раны заживут, покроются корочкой, однако шрамы оставят. — Моей силы оказалось недостаточно, чтобы предотвратить такой исход, но я могу гарантировать ему наше будущее, в котором подобного больше не произойдет, – уверенно продолжает Кондор, закончив проверять документы. Он встает и подходит к дивану, на котором сидит суперинтендант, протягивает ему папку и улыбается одним уголком губ. Чимин принимает документы, хмыкнув в ответ. На самом деле Пак ощущает мощь лидера даже в таком его потрепанном состоянии. Изменения, произошедшие с другом за все это долгое время пропажи, сначала вызывали неловкость и диссонанс. Но теперь же они кажутся такими обыденными, что никакой леденящий душу взор кондорских глаз не вызывает отторжения и страха. Чонгук словно всегда был таким, просто не показывал. — Начни хотя бы есть, а не просто хлебать воду, – вздыхая, поднимается Пак. Он одергивает смятую из-за сидения форму, - Или ты туда чего покрепче налил? — Ага, спирт, – прыскает тихо лидер, вернувшись к койке. Закатив глаза, суперинтендант сдается и идет к выходу. — Я серьезно, – произносит он, открыв дверь. — Я тоже, – бросает ему Чонгук, хмыкнув на раздраженный вздох и последующее плавное закрытие двери. Бесится, но не хлопает, чтобы не нарушить ангельский покой. Вновь воцарившееся спокойствие вырывает из груди Чонгука мучительный выдох. Он, если честно, изводит себя по еще одной причине, помимо тех, что были озвучены ранее. Слабо улыбнувшись, Чон присаживается рядом с койкой и со всей нежностью ласкает взглядом черты лица Тэхена, прикрытого дыхательным аппаратом. Чонгук медленно угасает, чтобы в миг, когда Тэхен перестанет дышать, исчезнуть вместе с ним. Он сидит рядом с Тэхеном, вглядываясь в мерцающие линии мониторов, в каждый вздох, который принадлежит не ему, а машине. Сжав челюсти, Чон сдерживает глас разочарования. — Пора дышать самому, мальчик мой, – шепчет он, коснувшись нежной щеки. Поправляет светлые волосы, пропускает их сквозь свои пальцы, ощущая их мягкость. Слабые завитки прядей вызывают тоску по их хозяину. Тебе пора вернуться ко мне. Чонгук, которого Тэхен ждал так долго, сходит с ума от четырех дней без улыбки, взгляда, голоса. Каково было Тэ, когда ему пришлось жить с необъяснимой жаждой намного больше этого срока? Чон не нуждается в ответе, ведь все увидел сам. А теперь и прочувствовал. Чонгук говорил, что дождется, сколько бы времени это ни заняло. Но… Невыносимо.

***

— Скажи хоть что-то, – комиссар, лежащий под одеялом, поворачивает голову в сторону сидящего на диване Джина. Тот руки на груди скрестил и молчит. Каждый день приходит после того, как побудет у Тэхена. Ким театрально отворачивается. — Ты все еще обижаешься, что о Чонгуке не рассказали? – догадывается Намджун, обреченно потянув уголки губ, – Я ведь говорил тебе, что узнал почти в одно время с тобой. — Вы все выставили меня дураком, – впервые за все эти дни он подает голос, – Я вылил на этого ребенка ведро претензий и грубости. — Но ты ведь не знал. — Вот именно. Не знал, – Джин все же поворачивает голову и смотрит на него, – Теперь знаю и зол. Не ожидал, комиссар, что вы и это скроете от меня. Чонгук – важный человек моего брата. Возможно, важнее меня, – на последнем его голос становится тише. — Нет ничего важнее тебя, – твердо произносит Намджун. Джин растерянно замирает. — Есть. Тэхен, – во все глаза наблюдает, как взгляд комиссара сужается из-за легкой улыбки. — Он важен тебе, а мне – ты. Снова ступор. С каких пор комиссар говорит такое? Ким неловко опускает глаза, приоткрыв губы в безмолвии. Сердце заходится, а в голове пустеет. Резко пробежавшие по спине мурашки заставляют вздрогнуть, а ладони впиться в коленки. — Мне жаль, что я так и не смог добраться до правды сам, – начинает Намджун, вернув лицу прежнее равнодушие и отвернувшись к потолку, – И мне жаль, что Тэхен пострадал. Он оказался не в том месте и не в то время. Это не вина Чонгука или тебя. Это то самое стечение обстоятельств, диктуемых свыше. — Хочешь сказать, Бог нас не любит? – усмехается Джин, немного угомонив сердце. На его вопрос комиссар посмеивается. — Хочу сказать, что все произошло так, как должно. Невозможно сражаться без жертв. Тэхен боролся, как мог. — Из-за его легких он не может быть как все. — Ты считаешь своего брата калекой? – вновь поворачивается к нему. — Нет, просто… – протестующе начинает Джин, но его прерывают. — Если «нет», то не может быть никаких «просто», – Сокджин прикусывает губу, – Тэхен давно не ребенок, но ты не даешь ему решать самому. Он не калека и вполне может быть самостоятельным. Ты переживаешь за него, но не задумывался ли ты, почему он не делился тем, что на душе? — Ты не знаешь, о чем говоришь, – слова комиссара задевают его. — Да, не знаю. Я всего лишь третье лицо, наблюдающее со стороны, – соглашается он, – И я вижу, что твоя опека его душит. Ты спросил его о том, что он чувствует? — Я видел, как ему тяжело. — Поэтому вместо обычного разговора по душам решил отправить его к психологу? Что? — Но ему это правда нужно! – повышает голос, в груди неприятно щемит. — Ему был нужен родной человек рядом, а не чужак, копающийся в голове. Пристыженный Джин с силой кусает губу, терпя горький ком в горле. — Тэхен держал в себе столько, сколько не может выдержать любой другой. Ты столько раз срывался на него, грозясь отправить в больницу, но когда он оказался здесь, вопишь о несправедливости, – размеренно продолжает комиссар, сжав одеяло. Сокджин рассержен и снова будет обижен на него, он уверен, но промолчать считает неправильным, – Я не знаю, каким он был до нашей встречи, но за последний год я не помню, чтобы он улыбался по-настоящему. — Улыбался, – бурчит Ким, недовольно нахмурившись. — Если ты считаешь, что натянутая улыбка и улыбка сломленного человека – счастливые, то мне жаль. — Комиссар, зачем вы мне это говорите? — Не хочу, чтобы ты жалел в будущем, – глаза Джин расширяются, – Тэхен любит тебя, но твоя одержимость его астмой и мыслями, что он душевнобольной, способна задушить в нем обычного человека, которым он является. Будь его опорой, а не тем, кто сломает. Он выбрал Чонгука спутником своей жизни, ты разочарован в его выборе? Разочарован, что он вернул себе того, кого потерял? – внезапно спрашивает комиссар. Сокджин растеряно опускает руки. — Нет. Я просто... боялся. Боялся, что он снова окажется в такой ситуации, где я не смогу его защитить. Намджун молча смотрит на него, и в его взгляде нет осуждения. — А Чонгук смог, – произносит он спокойно, – И продолжает это делать, даже сейчас. Своими силами. Не причисляет его к категории неправильных и бракованных, а принимает таким. Оберегает, но не давит. А потому Тэхен тянется к нему с такой силой. Джин опускает голову. В груди колет, вынуждая тонуть в осознании. Он всегда думал, что делает лучше для Тэхена, но... — Я просто хотел, чтобы он был в безопасности. — Безопасность – это не клетка, – отвечает Намджун, – Ты не можешь уберечь его от всего. Но ты можешь быть рядом, когда ему будет тяжело. Джин закрывает глаза. Вспоминает, как Тэхен сжимал его руку в больнице, когда ему было страшно. Как он пытался говорить, но слова застревали в горле. Как он смотрел на Чонгука так, словно тот был его спасением. — Я... не знал, что делаю только хуже. Комиссар вздыхает. — Теперь знаешь. Намджун ожидает продолжения разговора, но Джин медленно поднимается с дивана, подходит к окну. За стеклом серый больничный двор, люди в халатах, машины скорой. Где-то там, в другой палате, лежит его брат. А рядом с ним – человек, который, кажется, понимает Тэхена лучше, чем он сам. Обида на самого себя липкими пальцами сдавливает глотку. — Он очнется, – вдруг говорит Намджун. Джин оборачивается. — Откуда такая уверенность? — Потому что у него есть ради кого. Слабо хмыкнув и кивнув, Сокджин присаживается у койки и побитым правдой взглядом смотрит на комиссара. С прошлой зимы Джин напоминает оголенный провод, искрящийся из-за всего подряд. Они все так изменились, что перестали быть собой. Действительно ли мужчина давил на брата все это время? Он правда закрывал глаза на разбитую душу Тэхена и радовался, когда тот разрушался, но растягивал губы в улыбке? Правда не замечал, что за этой улыбкой скрывается? Видел Чонгука? – Ты сошел с ума. Говорил с Чонгуком? – Ты болен. Ждешь Чонгука? – Прекрати мечтать. Ты задыхаешься без него? – Забудь и живи дальше. Джин клеил пластырь на не перестающую кровоточить рану брата. Калека? Душевнобольной? Да, он считал его таковым… Комиссар тянется к сложенным на коленях ладоням мужчины и сплетает их пальцы. Замечает, как по щеке Джина скатывается слеза, а тот ее не спешит вытирать, грустно улыбнувшись. Они смотрят друг на друга долго. Сжимают ладони крепче и не прерывают немой диалог. Во взгляде комиссара нежность и уверенность в том, что он станет ему опорой. У Джина – что он эту опору примет и будет беречь.

***

Стоя посреди аэропорта, набирает номер. В этот раз не слышит надоедливый голос автоответчика, а улавливает копошения на фоне и усталый вздох. Слабая улыбка расцветает на лице девушки, сжимающей второй рукой ручку чемодана. — Снова страшно одной? – беспокоится Юнги, ведь за последние две недели с момента смерти Хосока ей чудился сошедший с ума брат, кидающийся на нее. — Нет, но в Сеуле мне не по себе, – опечалено тянет она, уверено выдохнув и продолжив, – Поэтому решила улететь в Мексику. Моя подруга открывает сеть магазинов там, решила ей помочь. — Ты улетаешь? – удивленно произносит химик, он напрягается, – Где ты сейчас? Давон обводит внутреннее убранство аэропорта взглядом, ненароком заметив приближающееся время сдачи багажа. — В аэропорту. Скоро вылет. — Давон… — Прости, оппа, что не попрощалась, – виновато проговаривает, – Я бы очень хотела дождаться пробуждения Тэ, но, боюсь, не смогу посмотреть ему в глаза, – Давон вздрагивает из-за всплывших в памяти слов, брошенных ей Хосоком. Тяжело выдыхает, отгоняя их и вновь улыбнувшись, – Не знаю, почему брат подсел на… это, но… И ты не знаешь, поэтому… Что произошло в его жизни… я не знаю… ах… В прочем мы уже ничего не можем изменить, – мельтешит девушка, сдерживая порыв разреветься прямо среди людей, – Мне жаль. — Давон, ты не виновата в этом, – теряется Юнги. — Знаю, – она хмыкает, – Но мне больно это принять. Его нет, а я даже не знаю причины. Он все это время жил здесь, но молчал. Я не обижаюсь на тебя, оппа, что ты скрывал, – спешит заверить Давон, – Просто… тяжело принять его смерть. Химик в ответ лишь напряженно выдыхает. — Когда я смогу с улыбкой вспоминать о нем, мы встретимся вновь, – обещает Давон, покрепче взявшись за чемодан, – И тогда я посмотрю в ваши глаза без страха. — Прости меня, Давон, – отчего-то обреченно шепчет ей парень, но девушка посмеивается. — Не знаю за что, но прощаю, оппа. — Береги себя, мелкая, – он точно сейчас улыбнулся, Давон уверена. — Ты тоже… Нажав на сброс вызова, девушка промаргивается от слез. Слабо растянув губы, она делает шаг вперед. Туда, где ее сердце найдет покой. Она дает себе слово вернуться. Когда боль станет терпимой. Когда она сможет смотреть на близких людей без этого кома в горле. Когда поймет, как жить дальше. Когда память о брате не будет очернена произошедшим. А Юнги все смотрит в экран телефона. Скрыл от Давон жизнь Хосока, гнездо, Звезду… Сказал ей первое, что пришло в голову: «Мы помогали сыну забравшего нас из приюта мужчины вставать на ноги. Работа нелегкая, не хотели тебя беспокоить». Давон же даже не помнит, как жила вместе с ними в особняке господина Ли. Маленькая была, да и отправили они ее в садик с проживанием, а потом и школу-интернат. Не уверен Мин, что хоть господина Ли помнит, пусть тот и навещал ее каждые выходные, беря Хосока и Юнги с собой. Взрослея в привычной для себя обособленности от братьев, девочка не считала это чем-то странным и неправильным. Теперь же Юнги разочаровано блокирует экран телефона и откладывает его. Виноват он перед Давон даже очень. У самого ком в груди, а в желаниях – заглянуть в кабинет Каладрия и встретить его там. Уставшие глаза цепляются за подписанные Кондором бумаги. Совсем скоро гнездо перестанет так называться. Совсем скоро кабинет химика перестанет быть лабораторией, его переделают в казарму. Переводит взгляд на прозрачный пакет, который прошел испытания. Засиживаясь и днем, и ночью, Юнги все же сумел разработать нужную формулу, разрушающую Звезду. Прозрачная жидкость растворяла в день опытов белую таблетку и уничтожала мятный запах. Взятая у Тэхена кровь, смешиваясь с антидотом, боролась с инородными звездными клетками активнее и прогрессивнее. Химик скрывает, но на себе ее тоже проверил. Работает. Привыкший к остаткам тумана в голове и дрожащим рукам, которые сразу же находили в кармане сигареты, Мин поймал себя на плавном отпускании тяжести. Годы эксплуатации очищались антидотом, которому он даже не дал названия. Для лучшего введения нового аппарата в кровь Тэхена, он сделал его жидким, походящим на те, которые используют при капельницах. Себе же – нежно-розовыми таблетками (от белого цвета тошнит). Подхватив мешочек со стола, парень прячет его в светло-серый рюкзак, который нашел в квартире Чимина. Тот сказал, что со школы остался. Юнги движется к выходу из гнезда, проходя мимо грифов, склоняющих свои головы и восхищенно провожающих после. Да, здесь каждый ощутил новую страницу. — Пепельная малышка заждалась, – шутливо тянет суперинтендант, облокотившийся бедрами о капот машины химика, – И я тоже, – добавляет, склонив голову вбок из-за испепеляющего солнца, мешающего рассмотреть приближающегося парня. — Чем она заслужила такого однорукого водителя, – посмеивается Юнги, остановившись в одном шаге от него. — Жду не дождусь, когда смогу лишить тебя прав, – закатывает глаза Пак, оттолкнувшись рукой от капота, чтобы встать. — Звучит неплохо, обзаведусь личным таксистом, – мечтательно смакует химик, положив руки на грудь. Чимин смеется, прикрыв глаза. Открывает их с заметной мягкостью во взгляде и наклоняется к лицу Юнги, не сдерживая улыбки. Химик с вызовом глядит в ответ, двигаясь ближе. — Вынуждаешь меня предложить встречаться прямо сейчас, – шепчет в губы суперинтендант. — А разве мы не уже? – выгибает бровь химик, не отрывая взгляда от слащавого взора, – Или ты со всеми знакомыми просто спишь? А, коп? Чимин усмехается. Косится недовольно на гипс, скрытый под формой. Этот гипс мешает прижимать тело под собой ночами теснее. — Я собирался сделать самое красивое признание. — Твоя голова забита полнейшей чушью. Сколько мне лет, по-твоему? — Мне называть тебя «хён»? – издевается Пак, – Хён, я хотел дождаться пробуждения Тэ, чтобы быть уверенным в том, что все закончилось, – он дует губы, мило сведя бровки домиком. — Ты неисправим, – бурчит химик, – Но мне это нравится, – неожиданно признается, слегка покраснев. Чимин замирает, его глаза расширяются, а губы растягиваются в довольной ухмылке. — Ого, – протягивает он, – Мин Юнги, ты только что сделал мне комплимент? — Не привыкай, – химик отворачивается, но суперинтендант ловит его за подбородок и мягко возвращает лицо к себе. — Будешь встречаться со мной? – шепчет Чимин, прежде чем закрыть расстояние между ними. Поцелуй лёгкий, почти невесомый, но от него у Юнги перехватывает дыхание. Он хватает Пака за воротник рубашки, притягивая ближе, и слышит его смешок. — Настолько рад? – бормочет сквозь поцелуй Чимин, не переставая улыбаться. — Ты сам начал, — возражает Юнги, но его голос звучит глухо, потому что губы снова заняты. Они разрываются только тогда, когда кто-то из проходящих мимо грифов громко кашляет, делая вид, что ничего не видел. Мин раздраженно выдыхает, выпуская из сжатых пальцев рубашку. — Выбрал же ты время. — Мне показалось, что ты не хочешь ждать, – довольно ухмыляется Пак, открывая пассажирскую дверь, – Ты за рулем, паренек. Он садится в машину, а Юнги замер от нового к нему обращения. Залившись краснотой из-за внезапного смущения, химик раскрывает губы в безмолвии. Его обновленный пепельный цвет волос переливается на солнце, а пряди раздувает легким ветром. Мин дураком хлопает глазами и чувствует, как зашлось сердце. Вот уж действительно… паренек.

***

Скептически рассматривая прозрачный пакет в своих руках, Кондор обводит контур верхних зубов языком. Лидер не сомневался в способностях Юнги, знал, что тот кровью, потом и слезами создаст лекарство. И когда наконец настал тот момент, которого Чон столько ждал, вместо того, чтобы радоваться, он растерян. — Боишься, что не получится? – тихо интересуется химик, стоявший рядом в ожидании одобрения поставить Тэхену капельницу. Чонгук сжимает антидот крепче. — Я спрашивал у врача, почему он не приходит в себя, – вымучено начинает лидер. На его лице тень отчаяния сгущается с каждым днем все сильнее, – Они все продолжают говорить, что его легкие обновляются, крепнут, готовятся работать самостоятельно. Сердце Тэ тоже ослабло из-за сильного шока, но теперь бьется размеренно, правильно. — Звезда отравила его кровь и подорвала легкие, а у него они слабые, – чувствует вину за сотворенные им злосчастные таблетки, – Когда в те времена я проводил опыты, отслеживались последующие отклонения. Так я унимал куревом не только ломку, но и побитые ей органы. Отраву я создал, – горько хмыкает химик. — Меня сейчас даже не волнует прошлое, – Чонгук отдает парню антидот, устало выдохнув и кивнув. Юнги начинает мельтешить с капельницей, – За эту дрянь я уже выбил из Палача последний хрип, пусть этого теперь и мало, – он присаживается на стул, по привычке сразу же взяв ладонь Тэхена в свою, – Намного важнее состояние Тэхена, и не станет ли ему хуже из-за лекарства. — Не должно, – проверив, идет ли по трубке раствор, Юнги поворачивается к Чону, – Я проверил и на Звезде, и на его крови, и на себе. Работает. Кондор хмуро переводит взгляд от Тэхена к химику. — На себе? – леденяще повторяет, отчего Мин сглатывает и неловко притупляет взгляд, – Снова? — Иначе я не пойму, насколько эффективна разработка, – принимает опыты над собой как данность, ему ведь не в первый раз, – Палач был прав лишь в одном – лучше меня испытуемых нет. Недовольный услышанным Кондор сжимает челюсти и крепче перехватывает руку Тэхена. Без него не сдержит гнев, разбуженный брошенными словами химика. — Палач ни в чем не был прав, – чеканит лидер, – Единственное, что он сделал правильно – подох. Разве ты не хотел стать свободным от него? И что я слышу? Выкинь из своей головы подобный бред. Юнги замирает под напором лидера. Обычная жизнь без страхов за свою жизнь все еще кажется каким-то сном. Химик сам не замечает, как продолжает опираться на воспоминания прошлого. Осознав свою глупость, Мин прикрывает глаза и поджимает губы. Выпалил же он полнейшую чушь, вбитую Палачом. — Мне попросить Чимина вытрахать эти мысли из тебя? – Кондор приподнимает бровь и склоняет голову вбок, опасно стрельнув в округлившиеся глаза напротив. — Ты… блять, – обреченно усмехается Юнги, проведя ладонями по лицу, – Я понял. Больше никаких экспериментов. Одобрительно хмыкнув и отвернувшись от сгорающего в неловкости Юнги, Чонгук вновь глядит на своего мальчика. Здоровый оттенок кожи и легкая дрожь ресниц выталкивают из груди лидера вздох щемящего ожидания. — Тебе придется провести финальный обход гнезда, – задумчивость Чона обрывает тихий голос химика, – Лино регулировал реставрацию тренировочной площадки как ненормальный, я, сам понимаешь, в таких делах не ас, – едва улыбается он, почесав затылок. Облокотившись на спинку стула и нечитаемым взглядом устремившись на капельницу, Кондор выдыхает. — Как Лино? — Пытается отвлечься, – новость о том, что брата живым он уже не найдет, сильно ударила по нему. Юнги все еще видит перед глазами, как разрушался мир для этого парня с каждым словом о Кан Джихо, – Мы провели похороны, как ты и сказал. Кондор кивает, не отводя взгляда от медленно капающей прозрачной жидкости. Каждая капля для лидера - надежда, вливаемая в вену Тэхена. Тикающий счетчик времени, который либо сработает, либо окончательно убьет его изнутри. — Хорошо. Скажи Лино, что его брат умер достойно. Не как предатель, а как солдат, попавший в ловушку. Он заслужил свой покой. Юнги молча кивает, понимая, что за словами утешения скрывается переписывание истории, дарование прощения от самого могущественного человека. Последняя милость Кондора для того, кто ее уже не узнает. Тишина в палате снова становится густой, тягучей, нарушаемой лишь равномерным писком аппаратов. Юнги обводит Тэхена и Чонгука сочувствующим взглядом. — Я... пожалуй, пойду. Чонгук не отвечает. Он просто сидит, превратившись в статую стража, вжавшуюся в стул. Его взгляд прикован к бледному лицу Тэхена, к едва заметному пульсу на его шее. Юнги задерживается на секунду у двери, бросая последний взгляд на эту сцену – могущественного лидера, добровольно заточившего себя в четырех стенах, и хрупкого ангела, который держит его на привязи сильнее любых цепей. Дверь тихо закрывается, и Чон остается один. Он проводит пальцами по тыльной стороне ладони Тэхена, ощущая под подушечками тонкую, почти хрустальную кожу и прохладу вен. — Слышишь? – хрипло шепчет, – Наш химик сделал это. Всегда он вытаскивает нас обоих. Тебе уже должно становиться легче. Он замолкает, прислушиваясь, как будто в ответ может прозвучать что-то, кроме монотонного гула техники. — Сколько времени должно пройти? – его голос срывается, превращаясь в сдавленный стон, – Нужно было отрубить ему руку, – скалится горько Кондор, вспоминая Каладрия, – Если бы не та доза, не лежал бы ты здесь. Прости меня, – он наклоняется и прижимает лоб к его неподвижной руке. Плечи лидера, перед которым трепещет каждый, содрогаются в беззвучном, яростном отчаянии. Он сжимает пальцы Тэхена крепко, но все равно боится сломать, – Надеюсь, ты очнешься совсем скоро, – Чонгук поджимает нижнюю губу и обреченно хмыкает, – Я тут понял за эти две недели, что ждать совсем не умею. А если точнее… выдержке Кондора конец, когда дело касается его ангела.

***

— Комиссар, и вы меня поскорее в могилу гоните, – Джин недовольно пыхтит, пока Намджун скрывает улыбку, опустив голову. — Ты же слышал, что сказал врач, – спокойствие мужчины никак не передается Джину, – Я буду приходить на осмотр каждые три дня. Перевязки могу сделать и сам. — С вашей везучестью, комиссар, боюсь, и тут напортачите, – вздыхает Ким, потянувшись поправить ворот рубашки. Намджун замирает и впивается жадным до ласки взглядом в его нахмуренное лицо, – Что скажете в свое оправдание? — А что ты хочешь услышать? – губы расплываются в мягкой улыбке, пока Сокджин потеряно усмехается. — О чем вы подумали первым? – поднимает глаза на него, тут же столкнувшись с внимательными, изучающими. В груди клокочет от столь интимной близости. И когда он успел так близко подойти к нему? — Хочешь услышать? – слегка наклоняет голову ближе к замершему Джину. Не дождавшись ответа, он продолжает, лукаво сощурив взгляд, – Подумал, может, ты мне поможешь. Растерявшийся Джин отшатывается, похлопав по плечам комиссара, как бы показывая, что с его воротником теперь все хорошо. Мечется глазами по внешнему виду мужчины, по сложенному пастельному белью на койке, но в глаза Намджуна взглянуть не в силах. Переживающее за брата сердце сейчас сходит с ума от фраз с двойным дном. И Джин соврет, если скажет, что не хотел их слышать. — Да, думаю, так будет лучше, – прочистив горло, все же бубнит себе под нос Сокджин. А комиссар довольную улыбку не скрывает, снова приближаясь к нему на несколько шагов. — Почему ты вернулся к формальному обращению? – Джин обливается потом от неловкости, но с места больше не двигается, – Что-то не так? — Комиссар, мы все еще в стенах больницы. — Это проблема? – удивляется мужчина, приподняв брови, – Так это можно решить. — Как? – с неподдельным интересом произносит Джин, его дыхание утяжеляется от уверенного тона и слишком красивой для его глаз улыбки. — Решить, что это не проблема, – посмеивается комиссар, на заявленное Джин давит нервный смешок. — Ты… ну в самом деле, – выдыхает Сокджин, не сдержав примирительной улыбки. — Вот видишь, легко, правда? – Намджун чуть дольше задерживается взглядом на растянутых в улыбке губах Кима и после тянет свою руку к нему. Джин вопросительно смотрит на нее, – Тяжеловато ходить, дашь опереться на тебя? Джин снова смеется, бухтя «комиссар, ты как ребенок», а Намджун лишь пожимает плечами, впитывая в себя нотки их мимолетного задорства и расслабленности. На самом деле, ходить ему не сложно, а вот придумать причину телесного контакта – очень. — Как Тэхен? – идя под руку с Кимом, интересуется комиссар. Джин сильнее обхватывает локоть Джуна. — Лучше, но все так же без создания. Чонгук только сменить одежду отходит, и то в ванную в палате, – вздыхает Ким, вспомнив просиживающего дни у Тэхена перед койкой парня, – Моих нервных клеток не хватает на вас всех. Зайду к ним, как отведу тебя к выходу. — Я бы тоже хотел. Так и не видел пропавшего, – хмыкает Намджун, потянув Джина в сторону палаты Тэхена, – Пока я здесь, наверстаем упущенное. Тихий гул больницы, ставший за эти дни привычным, внезапно нарастает, превращаясь в настороженное оживление. Джин, ведя под руку Намджуна, уже почти сворачивает к коридору с нужной палатой, когда их путь пересекает стремительный поток белых халатов. Сначала это были одна-две медсестры, бегущие с озадаченными лицами. Потом к ним присоединяется врач, на ходу просматривающий историю болезни на планшете. Они проносятся мимо, не обращая на них внимания, запах антисептика смешивается с тревогой, витающей в воздухе. Джин замедляет шаг, насторожившись. Его взгляд невольно тянется вслед за мелькающими спинами. — Что-то случилось, – констатирует Намджун, и его голос, обычно такой уверенный, звучит приглушенно. Он инстинктивно выпрямляется, меньше опираясь на Джина. Их взгляды встречаются, и в обоих читается одна и та же мысль, еще не оформленная, но уже леденящая душу. Без слов они идут туда, откуда доносятся сдержанные, но торопливые голоса  С каждым шагом тревога сжимает горло все туже. Все они движутся в одном направлении. В том самом, где находится палата Тэхена. — Нет, – шепчет Джин, почти бессознательно ускоряя шаг. Его рука сжимает локоть Намджуна так, что тому отдает пульсацией, но комиссар не подает виду. Они уже почти бегут, забыв про осторожность и раны, подгоняемые нарастающей паникой. Сердце Джина колотится где-то в горле, отказываясь верить в самое страшное. Комиссар взволновано поглядывает на замершее в испуге лицо мужчины. Лишь у самой двери, раскрытой настежь, Джин замедляется. Тихий голос Чонгука, зовущего Тэхена, вынуждает представить ужасную картину. Неужели не успели? Сокджин приходит в себя из-за теплых рук, сжавших его плечи. — Зайдем? – шепчет комиссар ему на ухо, Джин вздрагивает. Выдохнув, Сокджин осознает, что весь путь даже не дышал. Он слабо кивает и, подталкиваемый за плечи Намджуном, подходит к двери. Испуганные глаза мечутся по людям в халатах и натыкаются на сидящего на коленях и прижимающего к своей щеке ладошку Тэхена Чонгука. Не веря в происходящее, Джин так и застывает в пороге, пока мимо него проходят улыбающиеся медсестры. А врач, остановившийся у выхода, кидает совсем мягкое: — Поздравляю.

***

Дневной свет пробивается через жалюзи. Чонгук не сводит глаз с капельницы, следя за тем, как антидот медленно входит в кровь его ангела. Идет третья неделя нахождения в больнице и около одной, как Юнги принес антидот. Каждый день кто-то приходит проведать Тэхена и его верного пса. Напряженное ожидание полностью пропитало стены, которые становятся свидетелями редких слез Чонгука (он все пытается казаться сильным, но не выходит). Устало потерев шею, Чон пустым взглядом косится на загоревшийся экран телефона. Правительство давит на его правую руку, Юнги, ведь с лидером встречи так и не состоялось. Они все ждут его возвращения и требуют точную дату. А Кондор понятия не имеет, когда его человечек глаза откроет. Не желает Чонгук пропустить его пробуждение. Да он каждому глотку разорвет, если по их вине Тэхен не найдет его взглядом сразу при раскрытии век. Внезапно пальцы руки шевельнулись. Сначала это было едва заметно, просто легкий, спазматический вздох мышц. Чонгук замер, не веря, списав все на свою измученную психику. Но это повторяется вновь. Сознательное, слабое движение. Пальцы Тэхена дрогнули и слабо сомкнулись вокруг его ладони. Сердце Чонгука останавливается, а потом заходится с такой силой, что он слышит его в своих ушах. Чон затаивает дыхание, уставившись на соединенные руки. — Тэ?.. – голос выдает не свойственный ему скрип. Ресницы на бледных щеках Тэхена начинают дрожать сильнее. Слабый, едва уловимый стон вырывается из-под кислородной маски. Веки с трудом приподнимаются, приоткрывая мутные, ничего не понимающие глаза. Они мечутся по потолку, слепые от боли и лекарств, пока медленно-медленно не опускаются на лицо Чонгука, сидящего рядом. Взгляд зацепился. Узнал. И в следующее мгновение грудь Тэхена содрогается в настоящем, собственном, глубоком и мучительном вдохе. Он закашливается, тело содрогается в спазме, вырываясь из плена искусственного дыхания. Чонгук вскакивает, нажимая на кнопку вызова врача, но все еще не отпуская его руку. — Тихо, тихо, все хорошо, – бормочет он испугано, но безумно счастливо, – Я здесь. Я с тобой. Тэхен, захлебываясь собственным, долгожданным, болезненным дыханием, не может говорить. Но его пальцы, слабые и холодные, из последних сил сжимаются вокруг руки Чонгука. Аппарат сигнализирует о нарушении режима. В палату входят обеспокоенные медсестры, а за ними врач, сверяющий на ходу показатели с данными в медицинской книжке Кима. Чонгука оттесняют к стене, но он не отпускает взгляд Тэхена. А тот, превозмогая боль и слабость, сквозь застилавшую глаза влагу и туман тоже смотрит на него. В его взгляде бесконечная усталость и безмолвное узнавание. Не галлюцинация перед ним, а самый настоящий Чонгук, почему-то осунувшийся и потрепанный. Кондор, прислонившись к холодной стене, закрывает глаза. Мир, который сузился до размеров палаты и писка мониторов, с грохотом обрушивается обратно на него. И впервые Чонгук выдыхает после долгого удушья. Его ангел вернулся к нему. После недель каменного, непроницаемого выражения, его лицо вдруг оживает с такой силой, что кажется непривычным. Уголки губ, привычно поджатые в напряженную нить или искаженные горькой усмешкой, начинают дрожать. Сначала неуверенно, как будто мышцы забыли это движение. А затем они расползаются вширь, обнажая идеальную линию белых зубов. Щеки, впалые от усталости и недоедания, приподнимаются, сминая у переносицы следы былой боли и создавая веер лучистых морщинок у глаз. Ледяная крепость, в которой Чонгук заточил себя, рушится в одно мгновение. Строгие, пронзительные миндалины его век смягчаются, округляются от изумления и неподдельного восторга. В них больше нет ни капли привычной стали или бездонной тьмы. Они наполняются теплым, жидким золотом, сияющим такой неуемной радостью, что, кажется, вот-вот прольются наружу. Слезы счастья, которые он даже не пытается сдержать, стекают по его лицу. Душа Чонгука вырывается на свободу после долгого заточения. Она ослепительная, немного безумная от переизбытка чувств, сметающая на своем пути всю его железную волю, всю суровость и мощь Кондора. В этот миг Чонгук просто человек. Обессиленный, до предела измотанный, но абсолютно, безоговорочно, до головокружения счастливый. И сквозь эту улыбку, сквозь блеск слез и сияние глаз, проступает такое всепоглощающее, такое бездонное облегчение, что любой, кто увидит ее, поймет… Чонгук только что обрел целый мир. И этот мир дышит, глядя на него. Врач что-то говорит, что-то про стабильность, про положительную динамику, но Чонгук не слышит. Он видит только, как веки Тэхена закрываются и открываются снова! Его рука, которую он больше не сжимает, лежит расслабленно, ладонью вверх. Не может Чон без него. Не может! Кондор медленно опускается у койки, наблюдая за немного неумелым, но таким необходимым им двоим дыханием. Бережно взяв ладонь Тэхена, Чонгук кладет ее на свою мокрую от слез щеку. — Ты такой молодец, – шепчет он, а Тэхен все так же смотрит лишь на него, – Родной мой, – улыбка не сходит с лица, – Ты такой у меня молодец… Чонгук повторяет одно и то же, его мысли настолько хаотичны, что он не может подобрать иных слов. И пока Тэхен медленно и робко из-за долго сна пытается погладить его и стереть влагу с щеки, Чон наслаждается этим живым движением. Шепчет и шепчет ангелу, зовет его по имени, смакует на языке долгожданный разговор, пусть Тэхен и не отвечает. Зато смотрит. Слушает. Внимает его сумасшедшему шепоту, что идет от самого сердца. А в дверях стоит Джин, которого комиссар держит за плечи и не дает упасть. Перед глазами младший брат сознательным взглядом глядит на плачущего и по-дурацки улыбающегося Чонгука. Сокджин на дрожащих ногах, не без помощи Намджуна, подходит к койке и терпеливо дожидается, пока Тэхен, заметив его, направляет свой взгляд на него. — Тэ, – на выдохе зовет его Джин, глотая ком в горле. Дрожащие губы слегка растягиваются, а глаза начинает щепать, – Я так рад… Господи, он очнулся, – трясущие руки находят ладони комиссара. Комиссар, не отпуская поддерживающих рук с плеч Джина, смотрит на эту сцену с мягкостью. Он видит, как маска строгого старшего брата, которую Ким носил все эти годы, трескается и осыпается, обнажая голый, израненный страх и безграничное облегчение. — Очнулся, – еще раз повторяет Джин, уже обращаясь к Намджуну, и его голос наконец обретает силу, прорываясь сквозь ком в горле, – Он смотрит... он нас видит. Чонгук, не отпуская руки Тэхена, поднимает голову. Лицо, еще секунду назад искаженное рыдающим счастьем, постепенно возвращает привычные черты. Лед в его глазах растаял безвозвратно, теперь в них читается лишь титаническая усталость и все то же, не высказанное до конца беспокойство. — Он слаб, – тихо, но твердо говорит Чонгук, обращаясь больше к себе, чем к другим, – Ему нужен покой. Как будто услышав его слова, Тэхен медленно закрывает глаза. Его дыхание, все еще хриплое и неровное, выравнивается, становясь глубже и спокойнее. Рука на щеке Чонгука обмякает, но не отпускает его полностью. Пальцы все так же цепко держатся за него, даже во сне. Джин замирает, испуганно глядя на брата. — Он... он снова... — Спит, – завершает фразу Чонгук, и его голос звучит почти нежно, – Не волнуйся. Это просто сон. Он пришел в себя, это главное. Теперь его тело будет вспоминать, как жить. Врач, все это время наблюдавший за ними у двери, кивает, подтверждая слова лидера. — Все в норме. Организм включился, процесс пошел. Пробуждение было резким, теперь ему нужен восстановительный сон. Это абсолютно нормально. Джин выдыхает, чувствуя, как дрожь в коленях наконец стихает. Он чувствует тепло рук Намджуна на своих плечах, его твердую, уверенную поддержку. — Пойдем, – тихо говорит комиссар, – Дай им время. Оба заслужили минутку покоя. Джин колеблется, его взгляд прикован к бледному лицу брата, к их с Чонгуком сцепленным рукам. — Он будет в порядке, – уверенно шепчет ему на ухо Намджун, – Теперь он будет в порядке. Чонгук не провожает их взглядом. Он снова поднимается на стул, не выпуская руки Тэхена. Плечи расправляются, в глазах оживший огонь. Кондор, несмотря на истощенный вид, вновь излучает несокрушимость. Теперь каждый его мускул, каждый нерв настроен на одно – на тихое, ровное дыхание человека в койке. Он ждал. Он дождался. Тишина в палате снова становится густой, мирной, наполненной тиканьем аппаратов и ровным дыханием двух людей, нашедших друг друга сквозь пепел и боль. Вновь загорается экран телефона, но Чонгук теперь смотрит на него с предвкушением. Тэхен еще не знает, что Кондор строит новый мир с ним во главе.