Никто. I часть

      Кафе, как обычно по вечерам, заполнено до отказа. Пятничным вечером — а сегодня именно пятничный вечер — здесь не разобрать собственных же шагов и трудно дышать: в спёртом воздухе пахнет всем сразу. Виолетта собирает со столов грязную посуду. Она едва пережила середину рабочего дня, и в ней, как всегда во второй половине рабочего дня, уже созрела ненависть к клиентам — ко всем сразу и лично к каждому. Использованные салфетки, зубочистки, обёртки — всю эту дрянь она перемещает на поднос, который легко уронить кому-нибудь на ногу или на голову.       Смена у Виолетты неполная, но она быстро начинает воображать, с каким бы удовольствием сделала это.       От гомона, в котором ей положено хорошо разбираться, и громкой музыки — одно и то же по кругу! — звенит в ушах. Ребёнок у окна визжит и бьёт по столу руками под умилённым взглядом молодой матери; с другой стороны забыла, что кругом люди, группа подростков.       Виолетта ставит на поднос тарелку с объедками. Сзади кричат: «Девушка!» Разорваться она не может, так что делает вид, будто и не заметила. Она занята, ей нужно вытереть стол. В зале работает и вторая официантка. На стол пролили молочный коктейль, и зал, если его не убрать, будет выглядеть грязным. Никто не сядет за стол с белой лужей. Будьте добры, потерпите: у официантки много обязанностей. Руки — всего две.       Минуты тянутся как часы. Весёлая компания требует принести наконец-то ужин. У Виолетты в кармане передника лежит блокнот, где записано, кто чем подавится в ближайший час.       Для компании на кухне готовят омлет. Для мамаши — два куска торта, у которого вот-вот истечёт срок годности.       На кухне Виолетта уже успела поймать таракана.       В окно с улицы заглядывают фонари. Виолетта вздрагивает, когда в зал заходит рыжеволосая женщина — но лишь на первый взгляд она напоминает Е. А. Гассион. «Девушка!» — кричат Виолетте.       «Девушка», которая предпочла бы, чтобы в её тридцать к ней обращались иначе, представляет, что могла бы заказать, приди она сюда, Е. А. Гассион. «Девушка» улыбается, представляя, как та выбирает диетический (непременно, с её-то фигурой!) салат. Правда, в этом кафе её образ не уместнее образа Виолетты: она из другого общества. Из другого мира, — и ей, в отличие от Виолетты, ни к чему здесь бывать.       Виолетта вытирает пролитый соус — той же тряпкой, которой вытирала коктейль и всё остальное. Поднимает с пола ложку. Ребёнок затрагивает ноту фа третьей октавы. Виолетта определяет это на слух.       «Девушка!» — кричат справа. «Виолетта!» — кричит с карьерной лестницы и высоты двух высших образований, юридического и экономического, менеджер. У Виолетты нет ни одного высшего образования, да и среднее музыкальное, если послушать менеджера, — это не образование вовсе. Сам он не различает Иоганна Себастьяна и Иоганна Хризостома. В Виолетте он видит не тот потенциал, который в ней есть. Слепой! Инвалид, да и только.       — Ты ни черта не делаешь, Виолетта! — возмущается инвалид.       Человек в полосатом костюме требует официанта, но Виолетта теперь занята разговором с начальником.       Получив выговор, она начинает работать лучше. Время ползёт к полуночи. Она задерживается в кафе допоздна. Зал понемногу пустеет. В одиннадцать тридцать кафе закроется. Здесь не ночной притон. Последний посетитель, смертельно этим обиженный, шатаясь, уходит. Виолетта относит на кухню его бокал.       Домой она пойдёт пешком. Автобусы ещё ходят, но после невыносимой суеты под столь же невыносимую музыку ей нужно побыть в тишине.       В подсобке её окликает инвалид. У инвалида плохая дикция, и лучше всего это заметно по вечерам, когда он измотан работой.       — Я ухожу. И так задержалась.       Без клиентов слишком вежливой можно не быть.       — Надо поговорить.       — Может, завтра?       — Это нельзя откладывать.       Под жёлтым дребезжащим светлом лампы в подсобке Виолетта натягивает пальто на рабочую форму, не сняв даже передника.       — Виолетта, — говорит инвалид, — ты понимаешь, что тебя нужно увольнять? Ты опаздываешь, всё забываешь, грубишь гостям…       — Ближе к делу, пожалуйста. Если хочешь меня уволить…       Инвалид подходит ближе.       — О чём ты, Виолетта! Я понимаю, как тебе сложно; я сам недавно был студентом. Я объясню это всё директору взамен на маленький… компромисс.       От духоты Виолетту тошнит. Инвалид не даёт ей выйти из подсобки. Перекрывает выход: его нельзя назвать крупным, но он крупнее Виолетты, и не оттолкнуть его, ни протиснуться между ним и дверной рамой у неё бы не вышло.       — Увольняйте, если я вам не подхожу, — говорит Виолетта. — Я в вас верю. Вы сразу найдёте новую официантку, которая задержится здесь на целый месяц.       Инвалид не верит, что к вопросу об увольнении можно относиться так спокойно. Никто кругом не относится. Сам он цепляется за должность менеджера всеми конечностями. Ему нужно кормить семью.       Виолетте есть что терять, однако Виолетту не впечатлят потери.       Особенно сейчас, после неполного рабочего дня, за который она будто постарела на несколько лет. Только сон до утра вернёт её в норму.       Елена Александровна говорит, что сон нужен музыканту не меньше, чем долгий и тяжкий труд, ведь без него и труда не выйдет. Виолетта согласна. Инвалид же согласен со своими инстинктами. Они работают так же хорошо, как он сам; поэтому он верит, что Виолетта предпочтёт его исправно работающие инстинкты ужину и постели, куда его никто не собирается приглашать.       Поэтому он мешает ей выйти. Если не пускать — может быть, она и сама останется.       Опыта с женщинами у инвалида меньше, чем он рассказывает друзьям и коллегам, и корректно подводить пустое к порожнему он не умеет. Настоящий мужчина не ходит вокруг да около; он вынуждает Виолетту вжаться в угол между стеллажами, забитыми пыльным и грязным хламом, разбирать который — не их обязанность, и гардеробом. Он нависает над ней, будучи выше ростом, и приближается почти вплотную.       — Ты мне давно нравишься, Виолетта, правда, с самого первого дня нравишься, — тараторит он. — Поэтому я хочу, чтобы ты здесь работала, даже если ты совсем ничего делать не будешь. Поэтому ты до сих пор здесь работаешь, Виолетта.       — Отойди!       — Если я отойду, ты разве меня послушаешь? Никогда не слушаешь; а мне надоели эти бесконечные игры!       — Какие игры?..       — Будто сама не знаешь!.. Ты хочешь, чтобы тебя добивались. Думаешь, я не понял? Думаешь, не вижу намёков?       — У тебя галлюцинации. Нужно больше отдыхать. Отойди, пожалуйста. Это беспредметный разговор. Мне пора домой. Мы можем поговорить об этом завтра, в мои оплачиваемые рабочие часы.       Инвалид повторяет, что для него счастье — видеть её каждый день. Счастье — находиться с ней вдвоём в этой подсобке. Слабость личных симпатий он принимает за скромность и нерешительность. Интеллигентные женщины вроде Виолетты всегда нерешительны, уж он-то знает: он в области женщин — эксперт! Поскольку женщины устроены очень просто, он наклоняется и пытается уткнуться ртом в её рот. От него пахнет пивом. Этот запах мешается с потом, пылью и духотой.       Виолетта отворачивает лицо. В кармане передника она нащупывает вилку.       — Хватит, — велит она ледяным голосом, совсем как у Е. А. Гассион, но слушать инвалид не настроен.       Инвалид настроен действовать.       Поэтому действовать приходится Виолетте.       Его вопль отдаётся в её ушах, не привыкших к таким громким и резким звукам, болью. Вилка попала точно ему в живот. Руки у Виолетты, пианистки, привыкшей к ударному инструменту, сильные, — хотя она и привыкла бить по-другому; инвалид, ругаясь, отскакивает.       Его футболка слегка запачкана кровью. Виолетте удалось порвать ткань и кожу под ней. Несильно, это и раной не назовёшь, но — удалось.       Инвалид не победил. Клиенты, все эти энергетические, как бы сказала Лиза, вампиры, не победили.       Пользуясь замешательством инвалида и его правилом не бить женщин, Виолетта покидает кафе.