Кредо моё

Осень неспешно догорает в этом городе. Воздух пахнет сырой листвой, угасающим солнцем и чем-то неуловимо грустным. Ветер срывает с деревьев последние клёны, закручивает их в рваный вальс и бросает под ноги прохожим. Парк полон тишины, как будто природа сама затаила дыхание. На одной из скамеек, под старым деревом, сидит Тэхён. На коленях у него — маленький букет из разноцветных листьев: красные, жёлтые, бордовые. Он перебирает их, складывает в причудливый веер, будто ищет в этом простом ритуале хоть какую-то опору. Неподалёку, у киоска с сахарной ватой, Чимин наклоняется к Ёнджуну, держит его за руку, объясняя что-то шёпотом. Мальчик с растрёпанными волосами и капюшоном, который всё время сползает, смотрит на вращающийся аппарат и сдержанно улыбается. Он ещё не до конца окреп, но температура прошла, и короткая прогулка пойдёт только на пользу. Тэхён наблюдает за ними — тихо, с лёгкой улыбкой, но внутри него тревожно. Неприятное, липкое чувство. Оно зародилось утром и не утихает до сих пор. Словно что-то надвигается. И это «что-то» появляется с лёгким хрустом шагов по сухой листве. Он даже не сразу оборачивается. Спина напрягается, пальцы судорожно сжимаются на стебле клёна. Он чувствует. Запах. Сначала лёгкий, как тень прошлого. Затем резче, плотнее. Раньше он бы растворился в нём, впустил в лёгкие как спасение. Теперь… в нём ментол по-прежнему, но — не один. Там есть что-то чужое. Мягкое, липкое, приторное. Аромат другого омеги. И от этого выворачивает внутри. Горло сдавливает тошнотворным комом. Он поворачивает голову. Чонгук. Стоит напротив. В светлом пальто с поднятым воротником, руки в карманах. Вид у него спокойный, почти отстранённый. Он как будто не понимает, что только что сокрушил чей-то хрупкий внутренний мир. Или не хочет понять. — Прекрасный день, не правда ли? — говорит он легко, будто ни в чём не бывало. Будто они незнакомцы. Тэхён медленно кивает, отводя взгляд. Если бы не дрожь в пальцах, он бы выглядел совершенно равнодушным. — Осень здесь всегда была красивой, — глухо отвечает он. Чонгук делает шаг ближе. — Можно?.. — указывает на скамейку рядом. Тэхён молча двигается. Он не хочет, чтобы тот садился. Не хочет его запаха рядом. Но ещё больше не хочет показать, как больно. Не здесь, не сейчас. Альфа опускается рядом, не касаясь ни спинки, ни края. Просто садится — как чужой. Пара секунд тишины. Тэхён чувствует, как его обволакивает этот запах. Прежний — с примесью чужого. Как будто кто-то испортил его самую любимую вещь. Или вытер о неё грязные руки. — Вы здесь часто бываете? — спрашивает Чонгук, будто просто болтает с первым встречным. Тэхён сглатывает. Он не может сейчас сказать «Ты спрашивал это в ту зиму, когда привёз меня в университет. Когда держал за руку». Потому что Чонгук смотрит на него — и не знает. — Иногда, — отвечает он тихо. — Когда хочется тишины. — Я понимаю, — кивает альфа. — В последнее время у меня её мало. Тэхён ничего не говорит. Он не знает, что страшнее: то, что Чонгук не узнаёт его, или то, что его это… не беспокоит. — Мне кажется, мы где-то виделись, — вдруг произносит Чонгук. Его взгляд становится чуть внимательнее. — Ваше лицо… Оно знакомое. «Ты клялся мне в любви этим голосом, — думает Тэхён. — Надевал кольцо… Называл медвежонком, своим кредо. Ты знал каждый изгиб моего тела. А теперь ты не узнаёшь даже мои глаза». — Возможно, — тихо отзывается он. — Мир тесен. Чонгук чуть улыбается. Он не чувствует тяжести в воздухе, не замечает, как омега чуть отклоняется, чтобы не вдыхать запах его чужой жизни. Он просто продолжает: — Странное ощущение. Будто я кого-то потерял. И теперь постоянно ищу, даже не зная, кого именно. Тэхён замирает. Он не может выдать себя. Не сейчас. Не здесь, где Ёнджун держит сахарную вату и где Чимин смеётся рядом. Этот парк слишком мал, чтобы вместить всю правду. — Бывает, — говорит он. — Иногда мы ищем даже то, что уже когда-то имели. Но не узнали. Чонгук кивает. Он молчит, будто переваривает его слова. Но не слышит сути. Или не готов услышать. Тэхён стискивает букет листьев, чувствуя, как сухие края ломаются под его пальцами. Он не скажет. Пока нет. Он не скажет, что напротив него сидит отец его сына. Не скажет, что этот голос был колыбельной для ночей, когда он засыпал в одиночестве, гладя по животу. Что шрам на левой ноге остался от падения, когда он уже не верил, что Чонгук вернётся. Он не скажет — потому что Чонгук не его. Сейчас он чей-то другой. И Тэхён не позволит себе сломаться перед этим. Тишина между ними сгустилась. Не неловкая — тревожная. Почти ощутимая. Осень всё так же кружила листву, а в воздухе витал запах карамели от сахарной ваты, смешиваясь с чем-то более горьким — тем, что не сказать словами. Чонгук смотрит вперёд, не на Тэхёна. Словно не хочет случайно задеть взглядом что-то, что может разбудить в нём слишком многое. Но вдруг поворачивается, чуть прищурившись. — Простите, это может показаться странным… — он делает паузу, словно сам сомневается. — Но вы ведь рисуете? Тэхён замирает, быстро бросив на него короткий взгляд. — С чего вы взяли? — Один человек, мой хороший знакомый Сокджин, может вы его знаете?.. — Чонгук хмурится, вспоминая. — Он упоминал, что вы делаете зарисовки природы. Очень живые, атмосферные. Не знаю, почему это отложилось у меня в голове, — он чуть улыбается. — Возможно, потому что я тоже когда-то любил смотреть, как кто-то рисует. Это… Завораживает. Имя Сокджина кольнуло, как иголка. Они действительно общались? Или это было вскользь, деловое? Что он ему сказал? Или… — Я немного рисую, — коротко отвечает Тэхён, осторожно, будто боится выдать слишком много в голосе. Чонгук кивает и вдруг достаёт из пальто телефон. — Вы не против, если я возьму ваш номер? Тэхён медлит. В груди снова всё сжимается. Он должен отказать. Он должен сказать: «Нет, это ни к чему», — но пальцы будто живут своей жизнью. — Продиктовать? Чонгук поднимает брови, чуть удивлённо, но быстро разблокировывает экран и переходит к контактам. — Готов. Тэхён называет цифры чуть медленно, по слогам. В голове звучит только один вопрос: зачем он это делает? Зачем даёт номер человеку, который его не помнит, у которого чужой омега, который смотрит на него как на незнакомца? Чонгук записывает, не спеша. — Благодарю, — произносит он тихо. — Я не знаю, зачем мне это. Просто… Вы показались мне важным. Тэхён чуть улыбается. Горько. — Бывает. Чонгук медленно поднимается, стряхивает с плеч упавший лист. — Если вдруг… Вы не против, может, покажете мне как-нибудь свои работы? Мне бы это… помогло. Он не уточняет, от чего. От пустоты внутри? От того, что не может вспомнить самого себя? Или от ощущения, что у него вырвали нечто важное? Тэхён кивает почти незаметно. Он не может говорить больше. Чонгук делает пару шагов назад, всё ещё смотрит на него. — До свидания, — говорит он. — До встречи, — отвечает Тэхён. Потому что внутри слишком больно говорить «прощай». Он наблюдает, как Чонгук уходит, растворяясь в осеннем парке. И только когда тот скрывается за поворотом, сжимает букет листьев так, что ломаются хрупкие стебли. Он не замечает, как рядом появляется Чимин, а потом — и Ёнджун с прилипшей к щеке розовой ватой. Но он чувствует, как мир снова становится тише. Глуше. Будто сердце, которому дали надежду, снова заставили ждать. __________________ День тянется лениво, будто в нём что-то застряло. Солнце пробивается сквозь серое небо неровными полосами, выхватывая из пейзажа клочья земли, как из старой фотографии. Чонгук возвращается на территорию особняка неспешно, не торопясь заходить внутрь. Он чувствует, как внутри него назревает тревога, вязкая, тяжёлая, как мокрый песок. Микеле в последние дни странный. Раньше, в Италии, он был другим — плавным, спокойным, из тех, кто умеет играть роль до конца. А теперь — как будто сбился с ритма. Напряжённый, вспыльчивый, будто каждое слово Чонгука проходит по лезвию. Его движения стали резкими, а голос — холодным и резким, как хлыст. Иногда он уходит надолго, потом возвращается с запахом сигар и чужих омег. Чонгук не задаёт вопросов. Он слишком устал. От этой страны, от города, от самого себя. От того, что половина воспоминаний — туман, а другая половина — просто не встаёт на место. Чонгук идёт вдоль края сада, позволяя мыслям плыть в тишине. Озеро по-прежнему спокойно, как зеркало, но не даёт покоя надгробие, которое он заметил у самой кромки воды. Он поворачивает обратно, ступает ближе — ветер усиливается, проносится по траве, вздымает в воздух сухие листья. Могила. Серая плита, гладкая, как будто поставлена не так давно. И вот теперь, вблизи, он может разглядеть имя. Чон Чонгук. Он замирает. Словно земля уходит из-под ног. Словно кто-то сжал горло изнутри. Имя. Его имя. Под ним — даты. Первая знакома: день его рождения. Вторая… Февраль. Шесть лет назад. Он не в силах прочесть дальше. Не может. Внутри поднимается липкий страх, тревога, которая уже не кажется необоснованной. Он отступает на шаг, потом ещё один. Могила. С его именем. Кто её поставил? Зачем? Кто похоронил его, пока он ещё жив? Он разворачивается и идёт прочь, словно сам от себя. Ноги несут его к той самой заброшенной пристройке, которую он заметил ранее, — тёмной, укрытой от чужих глаз. Сердце грохочет в груди. Он толкает дверь. Та поддаётся с лёгким скрипом. Внутри — полумрак. Пыль висит в воздухе, как дым. И всё здесь словно покрыто временем: коробки, старые ящики, свёрнутые ковры, полки, заставленные хламом. Он делает шаг внутрь. Второй. Его взгляд цепляется за коробку у стены. Она чуть приоткрыта. Поверх — мягкая игрушка. Ушастый заяц, с выцветшим бантом. Рядом — машинка. И ещё — плюшевый мишка. Он медленно опускается на колени, осторожно открывает крышку. Внутри — всё: от плюшевых игрушек и золотых цепочек до фотографий. Он берёт одну из них. И на ней — Тэхён. Тот самый омега из парка. Рядом с ним — он сам. Улыбка. Такая, какой он не помнит. Он обнимает его за плечи, у обоих на щеках — свет. Они счастливы. Без сомнений. Без боли. Просто вместе. Чонгук не дышит. Сердце бьётся где-то в горле. Он берёт другую. На снимке — он и Тэхён снова. Стоят, держась за руки, повёрнуты к камере. Их пальцы сцеплены, а на безымянных — обручальные кольца, сверкающие в лучах солнца. За спиной — целое море белых роз. Букет огромный, торжественный. Свадебный. Он знает этот взгляд в своих собственных глазах. Он влюблён. Он был влюблён. Чонгук выронил фото. Оно падает на пол мягко, как капля. Он сидит на холодном полу, пыль с коробки прилипает к ладоням, но Чонгук не замечает. Он вытаскивает одну фотографию за другой, с каждым движением проваливаясь глубже. На следующем снимке — сад. Тот самый, за домом. В кадре — он сам, босой, с рукавами, закатанными до локтей, поливает грядку с какими-то зелёными побегами. Тэхён стоит рядом, смеётся, держа в руках разбрызгиватель, который уже нацелен ему в спину. В брызгах — солнце. А на лице Тэхёна — беззаботность. Та, которой не подделать. Такая, какой не улыбаются случайным людям. Следующая — внутри особняка. Он узнаёт гостиную: большая панорамная дверь, мягкий свет, ткань штор. На фото Тэхён с подогнутыми ногами сидит на диване, завернувшись в плед. Его голова покоится на коленях Чонгука, а тот что-то говорит и одновременно гладит его по волосам. Они оба смотрят не в камеру — а друг на друга. Взгляд — как обет. Простой и сильный. Он перекладывает фото. Ещё одна — из машины. Тэхён на пассажирском сиденье. Окно приоткрыто, ветер треплет волосы, он смотрит в сторону, держит в руках пластиковый стакан с кофе. На его щеке отпечаталась солнечная тень от деревьев. На снимке нет ни поцелуев, ни объятий. Только момент. Настоящий. Тихий. Домашний. Ещё кадр. Они стоят у водопада. Мокрые волосы, насквозь промокшие футболки. Смеются. Чонгук держит Тэхёна за запястье, тянет за собой, тот едва успевает удержаться на ногах. Фото дрожит — как будто снято в движении, и в этом — вся его сила. Они были счастливы не позой, а жизнью. Последняя фотография в стопке — напечатанная на матовой бумаге. Чонгук держит фото дрожащими пальцами. На нём они стоят у зеркала. Он позади, руки обвивают Тэхёна, подбородок опирается в его плечо. Оба в простых белых футболках. Дом, вечер, ламповый свет. И снова — кольца. На безымянных. Слишком настоящие, чтобы быть случайными. Чонгук сжимает фото и откидывается назад, утыкаясь затылком в деревянную стену. Пыльный воздух забивает лёгкие, но он не может встать. В груди пустота, которая разрослась до размеров комнаты. Он не помнит. Ни этих моментов. Ни этого чувства. Но внутри всё протестует. Он знал этого омегу. Не по имени. По дыханию. По взгляду. По тому, как сердце сейчас дрожит, когда он видит всё это. — Кто ты? — шепчет он, сам не зная, кому именно адресован вопрос. Снаружи шумит ветер. Где-то хлопает ставня. Всё вокруг — неподвижно, как будто мир затаился, ожидая, когда он примет правду. А он просто сидит. Окружённый призраками собственной жизни. __________________ Кабинет погружён в полумрак. Лампа отбрасывает мягкий свет на фотографии, разложенные по столу. Чонгук сидит в кресле, взгляд цепляется за каждую деталь — за мимику, за кольца, за знакомую, но недосягаемую близость. Он вызывает дворецкого. Попытка Микеле войти без стука обрывается жёстко: Чонгук впервые выпускает феромоны. Волна силы накрывает комнату, заставляя Микеле замереть у двери, побледнеть и отступить. — Уходи, — твёрдо говорит Чонгук. — Это не к тебе. Микеле молчит. Его глаза полны недоумения — это впервые, когда Чонгук не податлив, не мягок. Когда он настоящий. Дверь закрывается, и спустя минуту появляется новый дворецкий — мужчина лет сорока пяти, аккуратный, вежливый, с прямой осанкой. — Господин, Вы звали? Чонгук указывает на стул. — Присаживайтесь. Тот садится с достоинством, выжидает. Чонгук берёт одну из фотографий со стола и протягивает её. — Вы знаете этого человека? На снимке — он сам и Тэхён. Сад, солнечные лучи, белая рубашка, светлая кожа. Тот взгляд, который не спутаешь. Дворецкий смотрит внимательно. Его лицо немного меняется — не узнавание, скорее, уважение. — Да, господин. Это… человек, который жил здесь до Вашего возвращения. Он был Вашим женихом. Именно он, насколько мне известно, настоял на восстановлении особняка после… Инцидента. И сам следил за всем, что здесь происходило. Чонгук медленно кивает, пальцы сжимаются на подлокотниках кресла. — Он нанял Вас? — Да, — кивает мужчина. — Через агентство. Без лишних разговоров. Он был… Очень собранным. Спокойным. Настойчивым в важных вопросах, но всегда вежливым. — Перед уходом он поблагодарил меня. Сказал, что дом — не просто стены. Что он здесь много оставил. Дворецкий ненадолго замолкает, затем вдруг добавляет: — Я… Лично благодарен ему. Не думаю, что он говорил Вам. Он узнал как-то, что у меня есть сын. Парень способный, но мы не могли позволить себе обучение в нужном университете. Так вот, господин Тэхён сам нашёл стипендиальную программу, собрал рекомендации, настоял, чтобы сын подал заявку. Он прошёл. Чонгук резко поднимает взгляд. Это была не просто жалость. Это был человек, который всё ещё помогал другим, даже когда у самого внутри — пустота. — Он много Вам рассказывал? — глухо спрашивает он. — Не особо. Только… — дворецкий на миг задумывается. — Он часто смотрел в окно. В сторону сада. Иногда держал в руках фото. Или сидел в тишине. Как будто ждал. — Ждал? — Думаю, да. Но, господин, он никого не упоминал. Ни имён, ни событий. Всё — в себе. Чонгук сжимает челюсти. Каждое слово будто забивает гвоздь в его грудную клетку. Он поднимает глаза. — Спасибо. Вы можете идти. — Конечно, господин. — Дворецкий встаёт, кивает и уходит, оставляя Чонгука наедине с фотографиями. Он долго смотрит на одну из них. Они вдвоём, вечер, гостиная. Его ладонь на плече Тэхёна, их кольца почти соприкасаются. Он больше не спрашивает: «Кто ты?» Теперь он спрашивает: «Кем я был, когда тебя потерял?»