Кредо моё

Утро встречает его не радостью, а тяжестью. Чонгук открывает глаза и сразу ощущает, как боль глухим колоколом раздаётся в висках. Пластырь на голове неприятно тянет кожу, за ним чувствуется тупая, но настойчивая пульсация. Он вздыхает, садится на кровати, сжимая пальцы в замок. Тело живо, но внутри всё будто рушится. Он уже понял: куда страшнее не сам удар бутылкой, а то, что принесла эта ночь. Словно замок сдвинулся, воспоминания больше не обрывки, не туманные видения. Они вернулись разом, хлынули потоком. Первое знакомство с Тэхёном, смех, поцелуи, обещания. Белые лилии, его тёплые руки. Обручальные кольца. И тот последний взгляд, когда он улетал в Неаполь. Их свадьба, которой не случилось. Их жизнь, которую они не успели прожить. Всё это вспыхивает так ясно, что перехватывает дыхание. «Как я мог забыть?», — мысль, словно ножом, режет сознание. Его сердце до сих пор сжимает стальной хваткой вина. Он вспоминает и другое лицо — Микеле, слишком настойчивое, слишком близкое. Его холодные пальцы, его слова, его требования. Всё это теперь выглядит ядовито, словно морок, который держал его в цепях. Чонгук едва не скрежещет зубами. Но самое страшное приходит позже: обрывки разговоров, имена, которые снова приобретают вес. Минхо. Перестрелка. И Хосок. Чонгук резко втягивает воздух. Хосок жив. Жив — и именно он убил Минхо, забрав его голову как трофей. Брат не погиб, но всё это время Чонгук жил с мыслью, что потерял его. А на деле потерял шесть лет своей жизни, украденных ложью, ядом, предательством. Он сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют. «Я спал в одной постели с человеком, у которого по венам течёт кровь Минхо. Я… позволил…» Его тошнит от самого себя. Гнев и отвращение к собственной слепоте душат. На прикроватной тумбе мигает телефон. Он тянется к нему, пальцы дрожат. В памяти не так много людей, к кому он по-настоящему возвращался, когда не знал, как быть. И имя всплывает само собой — Сокджин. Старший, спокойный, тот, кто всегда умел найти слова. Чонгук не думает, просто набирает номер. — Алло? — голос Сокджина звучит сдержанно, но мягко. — Чонгук?.. Это ты? — Джин… — слова даются тяжело, будто он глотает камни. — Мне… нужен совет. В трубке на миг воцаряется тишина. Слышно только, как Сокджин выдыхает. Потом его голос становится серьёзнее: — Рассказывай. И Чонгук начинает говорить. Медленно, сбивчиво, но честно. О провалах в памяти, о пустоте, в которой жил шесть лет. О том, как Микеле всегда был рядом, навязчиво рядом. Как он доверял ему, потому что не помнил никого другого. Как только недавно воспоминания начали возвращаться, сначала обрывки, лица, запахи. А потом, в клубе, всё вспыхнуло разом. Тэхён, их жизнь, их несостоявшаяся свадьба. Всё, что у него украли. Он почти шепчет: — Я всё помню. До последнего момента. И теперь… я не знаю, что делать. — А Микеле? — осторожно уточняет Сокджин. Чонгук замолкает на миг, ощущая, как ярость разрастается внутри. — Он племянник Минхо, — слова вырываются с горечью. — Племянник того ублюдка, которого я ненавидел больше всех. Я… Я не знал. Я был слеп. Я жил рядом с ним, будто в ловушке, даже не подозревая. А теперь… Я не понимаю, как это терпеть. Как дышать. Он сдавленно смеётся, но в смехе — боль: — Представляешь, Джин? Я доверял племяннику врага, за которым мы охотились. В то время как Хосок… Хосок довёл всё до конца. Он отрезал голову Минхо, словно точку поставил. А я всё это время… жил под боком у его кровинки. В трубке тишина. Сокджин не перебивает, давая ему выплеснуть. Лишь спустя несколько секунд он медленно говорит: — Ты не виноват, что потерял память. Это сделали с тобой специально. И этим воспользовались. — Но я ведь всё равно… — Чонгук глухо выдыхает. — Всё это время жил чужой жизнью. Как мне теперь смотреть на Тэхёна? Как мне объяснить, что я… что я позволил этому случиться? — Ты не обязан оправдываться, — твёрдо отвечает Сокджин. — Ты обязан только одно, и это разобраться. Узнать правду до конца. Ты уже понял, кто такой Микеле. Осталось только решить, что ты сделаешь дальше. Чонгук закрывает глаза. В груди всё ещё гулко стучит сердце, но слова старшего дают крохотную опору. «Разобраться. Узнать. Решить». Легче не становится, но направление есть. — Джин, — он почти шепчет, голос дрожит. — Я боюсь. Не за себя. За тех, кого люблю. Если тени Минхо всё ещё где-то рядом… я не смогу потерять кого-то снова. — Поэтому ты и должен быть начеку, — мягко, но твёрдо отвечает Сокджин. — Минхо мёртв. Но его имя всё ещё отравляет. А ты живой. Ты вернулся. И у тебя есть шанс поставить точку. Чонгук долго молчит, глядя в пол. Голова болит, но больше всего ноет сердце. И только тихое дыхание в трубке напоминает: он не один. — Спасибо тебе, — наконец произносит он. — Я… попробую. — Не пробуй, — поправляет Сокджин. — Сделай. Связь обрывается, но в комнате ещё долго стоит гул этих слов. Чонгук сидит, уткнувшись в ладони, и понимает: теперь пути назад уже нет. Дверь в спальню открывается без стука. Микеле появляется на пороге, идеально собранный, как всегда, но в его движениях чувствуется напряжение. Его голубые волосы чуть растрёпаны, губы поджаты. Он бросает быстрый взгляд на Чонгука, и по лицу пробегает тень тревоги. — С кем ты говорил? — голос его звучит ровно, но под этим спокойствием таится скрытая паника. Чонгук медленно поднимается с кровати. В его глазах тяжесть, накопленная за шесть лет. Он делает шаг навстречу, и воздух между ними натягивается, как струна. — С человеком, которому я могу доверять, — отвечает он хрипло. — Не то что тебе. Микеле замирает, его плечи подрагивают. — Что это значит? — пытается улыбнуться он, но улыбка выходит болезненной. — Это значит, что пора закончить эту игру, — голос Чонгука становится твёрдым, резким. — Я всё вспомнил, Микеле. И теперь ты расскажешь мне всё. Добровольно. Или я выжму из тебя правду сам. Микеле делает шаг вперёд, руки дрожат, в глазах блеск, смесь отчаяния и ярости. — Чонгук, я… я спас тебя! Я был с тобой, когда тебя все бросили! Ты был никем, и я сделал так, что ты жил! Я любил тебя! Люблю до сих пор! — Любовь? — голос Чонгука срывается, он повышает тон. — Любовь — это правда. А ты всё это время кормил меня ложью! Ты лишил меня жизни, семьи, человека, которого я должен был держать за руку! Ты сделал меня пленником! — Я боялся! — крик Микеле срывается в истерику, глаза наполняются слезами. — Боялся, что ты уйдёшь, если вспомнишь! Я не мог потерять тебя! Я жил только тобой! — Но ты потерял меня уже тогда, когда выбрал ложь, — жёстко обрывает Чонгук. Его голос звучит, как приговор. — Всё кончено, Микеле. Слова падают тяжело, будто удар. Микеле дрожит, потом оседает в кресло, закрывая лицо руками. Его плечи сотрясаются рыданиями, но Чонгук уже не смотрит на него. Он разворачивается к двери, его шаги твёрды и решительны. Он знает: этой сцены было достаточно, чтобы поставить точку. Микеле уходит. Его шаги гулко раздаются по коридору, и дверь внизу хлопает с такой силой, что дом содрогается. Чонгук остаётся один в комнате. Он выдыхает тяжело, с надсадом, словно вырвался из железных цепей. В груди жжёт, но вместе с этим приходит странное ощущение свободы. И именно в этот момент за окнами раздаётся звук подъезжающей машины. Чонгук напрягается, но вскоре слышит знакомые голоса. Дверь открывается, и в дом входят Намджун и Хосок. Их лица серьёзны, глаза сразу ловят напряжение в воздухе. — Что это с твоим мужем? — первым говорит Хосок, нахмурившись. — Мы только что видели, как он вылетел из особняка, психуя, чуть ли не кидаясь на людей. Намджун добавляет, его голос холоднее: — Объясни, Чонгук. Что происходит? Чонгук смотрит на обоих, его горло пересыхает. Но он понимает, что скрывать больше нельзя. Он выдыхает и, сев на край кровати, начинает говорить. Всё с самого начала: про амнезию, про ложь, про Микеле, про то, как он вспомнил. И про то, что его жизнь была украдена. Слова рвутся наружу с болью, но вместе с тем приносят облегчение. Теперь он не один. И правда больше не спрятана.