Кредо моё

Руль дрожит под его руками, стрелка спидометра зашкаливает. Асфальт под колёсами рвётся вперёд, а город вокруг плывёт размытой картиной. Микеле давит на газ так, будто может убежать от самого себя. Сердце бьётся в груди яростно, дыхание сбито. Он сжимает челюсти так сильно, что кажется вот-вот раскрошит зубы. Утро ослепляет его, солнце режет глаза, но он почти не видит дороги. Его всё это бесит. Бесит до тошноты. Почему из-за кого-то он должен страдать? Почему жизнь снова и снова плюёт ему в лицо? В голове гулом крутится один вопрос: зачем они вернулись сюда? В эту чёртову Южную Корею. В Милане всё было под контролем. Там он хотя бы мог строить иллюзию счастья. Там Чонгук был рядом, пусть в тумане, но его. А здесь… здесь всё развалилось. Он чувствует, как в груди пульсирует ярость. Проклятый омега. Этот человек, который появился из ниоткуда и забрал у него всё. Улыбка, взгляд, запах — всё, что принадлежало ему одному, теперь снова в руках того, кого он ненавидит. И дядя… идиот, который оставил после себя только кровь и ненависть. Всё, что шло от семьи Минхо, обернулось проклятием. — Чёрт бы вас всех побрал, — сквозь зубы шипит Микеле, вжимая педаль ещё сильнее. Машина рычит, выстреливает вперёд. И он вспоминает. Яд беладонны. Как его собственный дядя, Ли Минхо, сделал всё, чтобы Чонгук исчез навсегда. Как тело, почти бездыханное, сбросили со скалы, как его нашли лишь чудом. Он, Микеле, наткнулся на него. Случайность ли это была? Или проклятая судьба снова вела по своим кривым дорогам? Он до сих пор не знает. Он помнит, как поднял его, как вёз ночью по заброшенным дорогам Италии, думая, что тот умрёт у него на руках. Но Чонгук не умер. Он погрузился в кому, длинную, мучительную. Год. Ровно год Микеле жил в этой комнате, не отходит от постели. Видел, как дышат его лёгкие, как слабо дрожат ресницы, но глаза так и не открываются. Каждый день он думал: «Сегодня он проснётся». Каждый день умирал от страха, что утром дыхание остановится. Его охватила болезненная одержимость. Он не мог уйти. Не хотел. Никогда в жизни он не любил так сильно, так отчаянно. И когда наконец Чонгук открыл глаза, Микеле почувствовал, что всё это было не зря. Он отнял его у смерти. Он заслужил его. — Ты должен был быть моим… — шепчет он теперь в пустоту, пока машина рвётся вперёд. Он помнит, как заказал кольцо, такое, как у Чона было на руке. Тонкая работа, золото и гравировка внутри — «Кредо моё». Его вера. Его смысл. Его собственность. Он надевал это кольцо дрожащими пальцами, пока Чонгук ещё не понимал, где находится. Пусть не помнил прошлого, но теперь у него был новый путь. Их путь. И теперь всё рушится. Всё, ради чего он жил эти годы, оказалось прахом. Он ненавидит дядю, который подтолкнул его к этому аду. Ненавидит Тэхёна, который вернул Чонгуку воспоминания. Ненавидит самого себя за то, что поверил в иллюзию. — Моя жизнь… никчёмная, — рычит он в пустоту, голос срывается. — Я делал всё, чтобы удержать его! Всё! Почему я должен проигрывать?! Солнце играет бликами на стекле, а утренние улицы оживают: спешащие прохожие, машины, гул мегаполиса. Микеле мчится вперёд, будто безумец, не видя ничего перед собой, кроме собственной боли и ненависти. Его пальцы так сжаты на руле, что костяшки побелели. Внутри всё кричит: «Это несправедливо!» И чем быстрее несётся машина, тем сильнее греется эта ярость, превращаясь в неуправляемый пожар. Чонгук сидит в своём кабинете за массивным столом из тёмного дуба. Сквозь приоткрытое окно льётся холодный утренний свет, и в этом свете его лицо кажется уставшим, осунувшимся, будто за последние сутки он прожил целую жизнь. Перед ним на столе стоят три чашки кофе — одна остывшая, другая так и не тронутая, а третья в руках у Намджуна, который задумчиво смотрит на друга. — Что мне теперь делать с этим? — тихо спрашивает Чонгук, глядя на пар над чашкой, словно там можно найти ответ. — С разводом. С этим браком, который вообще не должен был существовать. — Начни с самого простого, — спокойно отвечает Намджун, отставляя чашку. — Подай заявление. У тебя ведь есть адвокат, верно? Чонгук усмехается, но без радости. — Тот, что был в Милане, остался у Микеле. Он следил за всеми документами. А я… я не помню, подписывал ли что-то вроде брачного контракта. Не помню вообще ничего из того времени. Намджун слегка хмурится, откинувшись в кресле. — Если контракта нет, то по закону имущество делится пополам. Но ты можешь подать иск с указанием особых обстоятельств — потеря памяти, кома, влияние третьих лиц. Всё это смягчит твоё положение. Только тебе нужно будет доказать, что Микеле действительно воспользовался твоим состоянием. — Доказать… — тихо повторяет Чонгук, проводя ладонью по лицу. — А как доказывать то, что сам едва помнишь? В разговор вмешивается Хосок, который всё это время молчал, наблюдая за братом с какой-то тяжёлой, но сдержанной заботой. — Можно начать с фактов, — произносит он, не поднимая голоса. — Микеле появился рядом с тобой, когда ты был в коме, верно? Кто подписывал разрешения на операции, на твоё восстановление, на твой переезд? Кто вообще контролировал, что с тобой происходило? — Он, — отвечает Чонгук после короткой паузы. — Всё он. Хосок медленно кивает. — Тогда у тебя уже есть повод для иска. Это не просто манипуляция, это удержание человека в зависимости. Чонгук долго молчит. Его взгляд скользит по фотографиям на стене, где улыбаются когда-то дорогие ему лица. Среди них старые кадры с Намджуном, Хосоком, Юнги. Тэхёна там нет. Он сжимает кулаки, чувствуя, как поднимается что-то между гневом и усталостью. — Знаешь, — вдруг говорит он, глухо, почти шёпотом, — я ведь всё вспомнил. Намджун вскидывает взгляд. — Всё? Чонгук кивает. — Первую встречу, нашу ссору, полёт в Неаполь. Беладонну, кровь, холод, обрыв. Всё, до последнего мгновения. Он делает короткую паузу и добавляет, будто боясь услышать собственные слова: — Я помню, как думал, что умру. И, наверное, умер. Потому что тот Чонгук… — он замолкает, чуть усмехаясь, — тот Чонгук больше не вернулся. — А теперь? — спрашивает Намджун мягко. — А теперь я живу чужой жизнью. С чужим человеком. С чужими воспоминаниями. Хосок откидывается в кресле, скрещивает руки на груди. — И ты всё ещё хочешь оставить этого типа живым? — бросает он без злобы, но с явным недоверием. — Ты серьёзно? Я бы уже давно отправил его туда, где его дядя Минхо гниёт. Чонгук поднимает на него взгляд — тяжёлый, но спокойный. — Я не против убивать, если это необходимо, — говорит он ровно. — Но это крайняя мера, а не решение для всего. Сейчас мне нужно другое. Вернуть себе жизнь, которую у меня украли. И человека, которого я любил больше всех на свете. Хосок молчит, потом тяжело вздыхает. — Звучит, будто ты снова собираешься на войну, — говорит он с лёгкой усмешкой, в которой слышится тревога. — Возможно, так и есть, — спокойно отвечает Чонгук. — Только теперь это не война за территорию. Это война за себя. Намджун внимательно смотрит на него и тихо говорит: — Главное, чтобы ты теперь не пожалел, что выбрал этот путь. — Я пожалел обо всём, кроме одного, — произносит Чонгук. — О том, что когда-то отпустил Тэхёна. Он встаёт из-за стола, подходит к окну и открывает его шире. Солнечный свет заливает комнату, и в его лучах Чонгук кажется другим — более живым, решительным. — Я верну себе жизнь, — говорит он, словно самому себе. — Не важно, сколько для этого потребуется. Хосок тяжело поднимается, кладёт руку брату на плечо. — Тогда пусть в этот раз всё закончится правильно, — говорит он серьёзно. — Без крови, если получится. — Если нет, — Чонгук усмехается, глядя в окно, — я найду другой способ поставить точку. Когда они уходят, в кабинете снова становится тихо. Чонгук остаётся стоять у окна, глядя на сад, где лёгкий ветер шевелит листву. И впервые за долгое время в его груди рождается не гнев и не боль — а крохотное, хрупкое чувство надежды. Начинает вечереть. Воздух медленно густеет от влажного тепла и городского смога, небо выцветает до ржавого оттенка. На стоянке у высотного здания чужой, полузабытый автомобиль. Внутри, на водительском сиденье, сидит Микеле. На коленях у него открытая бутылка, вокруг валяются пустые, в ногах смятые салфетки, разбросанные бумажки. Внутри пахнет спиртом, кожей и чем-то кислым, смесь злости и отчаяния. Он нервно смеётся, но смех получается прерывистым, глухим. Ладони дрожат, когда он наливает себе ещё, опрокидывает в себя глоток, и снова этот обжигающий вкус, снова тупая боль под рёбрами. — Трижды, — шепчет он, чуть не поперхнувшись. — Трижды, идиот, ты уже собирался к нему, — его голос срывается, и он бьёт кулаком по рулю. — Но так и сидишь здесь, как тряпка. На панели машины мигает свет, время, секунды, бесконечно тянущееся ожидание. Микеле закрывает глаза, и перед ним снова лицо Чонгука, его холодные глаза и равнодушие. Как он мог смотреть на него так, будто Микеле никто? Как он мог позволить себе уйти, как будто все эти годы не существовали? В бардачке лежит оружие, нож, газовый баллон, пистолет с обоймой наполовину пустой. Когда-то всё это казалось чем-то нужным для защиты. Сейчас же только утешение. Он тянется к бардачку, пальцы цепляются за металл, что-то гремит внутри. Пальцы нащупывают холодную рукоять, и в этот момент его взгляд поднимается. На другой стороне улицы, проходя мимо, появляется он. Ким Тэхён. Тот, кто, по мнению Микеле, отнял у него всё. Вечерний свет ложится на его волосы, лёгкий ветер шевелит пальто, походка спокойная, размеренная. Он не оборачивается, не смотрит по сторонам, будто мир вокруг не представляет для него опасности. И это злит ещё больше. Микеле ощущает, как внутри что-то хрустит. Он ставит бутылку на сиденье, открывает дверцу. Свежий воздух ударяет в лицо, глаза на секунду режет свет от фар проезжающих машин. Но он уже не думает. Его ноги сами делают шаг. Он идёт. Алкоголь делает тело вялым, но злость держит его на плаву. Каждое движение даётся тяжело, но он упрямо приближается. Пьяный, шаткий, но с твёрдым намерением. Тэхён идёт дальше, даже не оборачиваясь. Он кажется слишком спокойным, будто чувствует себя в безопасности. — Почему… именно ты… — выдыхает Микеле, и его голос теряется в шуме улицы. — Почему тебе досталось то, чего я ждал всю жизнь? Он ускоряет шаг. Между ними остаётся не больше двадцати метров. В руках всё ещё холодный металл, острое, мёртвое спокойствие. Пульс бьётся в висках. Шум города будто стихает, остаётся только тяжёлое дыхание и дрожь в пальцах. Он почти рядом. Тэхён останавливается у витрины цветочного магазина, наклоняясь рассмотреть осенний букет. В отражении стекла на миг мелькает фигура Микеле. Их взгляды встречаются через стекло, на короткое, почти неуловимое мгновение. Мир будто замирает.