Кредо моё

Телефонный звонок разрезает воздух резким, отчаянным звуком. Чонгук сидит в кабинете, рядом с ним Намджун и Хосок. Разговор шёл спокойно, пока этот звук не вогнал в комнату холод. Аппарат вибрирует на краю стола, и Чонгук, не глядя на экран, машинально поднимает трубку. — Алло? — голос хриплый, уставший. Ответ короткий, обрывочный, и уже через секунду кровь отливает от его лица. Он бледнеет так резко, что Хосок мгновенно встаёт с места. — Что случилось? — спрашивает Намджун, но Чонгук будто не слышит. Он сжимает телефон до хруста, взгляд застыл в пустоту. — Что? — выдыхает он, голос срывается, — Повтори. Повтори, чёрт тебя побери! На другом конце линии торопливые, сбивчивые слова. Звук сирен, шум ветра. Чонгук вскакивает из кресла, стул падает назад. — Этот чекнутый… — он сглатывает воздух, будто не может дышать. — Этот больной ублюдок пырнул Тэхёна ножом! — голос срывается в крик. — Чёрт, они поздно заметили! Поздно, понимаешь?! — он ударяет кулаком по столу, и стекло трескается под его рукой. — Его уже везут в больницу… в тяжёлом состоянии. Хосок мгновенно оказывается рядом, перехватывая брата за плечо, но тот вырывается. Его глаза чистое безумие, смесь паники и гнева. — В какой больнице?! — Намджун уже встаёт, сжимая в руке ключи. — Чонгук, быстро! — Центральная, — выдыхает тот, задыхаясь от собственной ярости. — Центральная клиника, Сеул. Эти идиоты… они должны были его защищать! Следить за ним, а не плестись хвостом! — его голос дрожит. — Они… они допустили это. — Тогда едем, — твёрдо говорит Хосок, уже направляясь к двери. — По своим машинам, без остановок. Чонгук не отвечает. Он просто хватает со стола ключи, пальцы дрожат так, что металл звенит. На секунду он замирает у двери, бьёт по стене кулаком, кровь проступает из рассечённой кожи, но он не замечает. — Особняк за городом, — тихо произносит Намджун, уже открывая дверь. — До Сеула почти час пути… — Тогда пусть хоть светофоры исчезнут, — выдыхает Чонгук, прорычав, — я всё равно доеду. Их шаги гулко разносятся по коридору. Через минуту три машины, одна за другой срываются с места, фары режут сумерки. Асфальт отражает свет фар, гул моторов разрывает утреннюю тишину. Внутри Чонгук горит изнутри. Пульс стучит в висках, руки на руле белеют от напряжения. Каждый метр дороги кажется вечностью. Он не чувствует боли, только страх настоящий, животный. — Держись, Тэхён, — шепчет он, глядя в зеркало, где отражаются глаза безумно решённого человека. — Только не вздумай умереть. Если ты уйдёшь, я уничтожу всё, что останется после. Белые стены реанимации слепят глаза. Воздух пахнет антисептиком, хлоркой и чем-то металлическим — запах крови и железа, смешанный с отчаянием. В операционной царит тишина, нарушаемая лишь мерным звуком аппаратов. На столе Тэхён. Бледный, почти прозрачный, словно из него уже вытекла вся жизнь. Врач говорит что-то коротко и жёстко, медсёстры действуют слаженно, привычно. Но каждый их взгляд выдаёт тревогу. Слишком много крови. Слишком глубоко. Рана в боку чуть ниже ребра. Нож задел артерию. Маска на лице Тэхёна запотевает от неровного дыхания. Его рука дёргается, пальцы едва заметно шевелятся. Где-то в глубине сознания пульсирует боль — не телесная, а та, что вырывается изнутри от невозможности понять: за что? Почему снова боль? Почему снова одиночество? Тэхён будто слышит далёкие голоса, обрывки фраз, сирены, хлопок дверей. Потом тишина. Он не знает, сон это или реальность. Ему кажется, что он стоит на берегу — там, где кончается свет. Всё вокруг бледное, зыбкое, и где-то впереди силуэт. Такой знакомый, что сердце сжимается. — Чонгук… — губы еле шевелятся, но звук не вырывается наружу. — Не уходи… Монитор подаёт тревожный сигнал. Врач выкрикивает команды. Медсестра вдавливает шприц в вену. Тело Тэхёна дёргается, а потом затихает. На экране линия дрожит, не решаясь выпрямиться. — Держим! — кричит кто-то. — Адреналин! Давление падает! Быстрее! Мир вокруг будто расплывается. Свет режет глаза, тьма зовёт за собой, и Тэхён не знает, где граница. Только ощущает холод, растекающийся по телу. Всё медленнее, всё дальше. За стеклянной перегородкой, в коридоре, Чонгук стоит, прижимаясь ладонями к холодному стеклу. Костяшки побелели. Он не дышит, не двигается. Вены на шее вздулись, глаза покраснели, но слёз нет. Он уже выгорел. В руках листы. Квитанции, подписи — все документы, что потребовались. Он оплатил всё: операцию, реанимацию, лекарства. Всё, лишь бы его спасли. — Делайте всё, что угодно, — произносит он, обращаясь к врачу, который выходит из палаты. Голос тихий, но стальной. — Всё, слышите? Хоть сердце замените. Хоть всю кровь переливайте. Только вытащите его из этого состояния. Врач кивает, но взгляд у него мрачный. — Мы делаем всё возможное. Но состояние критическое. Повреждены внутренние органы, большая кровопотеря. Если он переживёт ближайшие шесть часов — будет шанс. Шесть часов. Это звучит как приговор. Чонгук садится на скамейку у стены, облокачивается на колени и зарывается пальцами в волосы. Его плечи дрожат. Не от слёз, а от ярости и бессилия. Всё, что он когда-либо защищал, рушится снова. Только теперь враг не снаружи, а судьба. Намджун стоит неподалёку, облокотившись на стену. Молчит. Хосок ходит взад-вперёд, будто не знает, куда деть руки. — Он не умрёт, — наконец произносит Чонгук. Голос глухой, но уверенный. — Не может. Я не позволю. Он поднимает взгляд, и в его глазах снова горит тот огонь, которого не видели шесть лет. Тот, что однажды заставил весь Неаполь склонить головы. — Если он умрёт, — шепчет он, сжимая кулаки, — я клянусь, никто из них не доживёт до рассвета. Никто. И всё же где-то глубоко внутри есть только одно желание: чтобы Тэхён открыл глаза. Чтобы дышал. Чтобы просто жил. Телефон вибрирует в руках Намджуна. Он смотрит на экран и мгновенно хмурится. Неизвестный номер, один из тех, что принадлежат внутренней охране. Он принимает вызов, отходя от стены, чтобы не тревожить Чонгука, который всё ещё сидит у палаты. — Ким Намджун на связи, — говорит он. — Докладывайте. — Господин Ким, — на том конце голос тяжёлый, хриплый. — Это охрана. Мы нашли того итальянца. Микеле. Он за городом, километрах в сорока. Был пьян, вооружён. Мы его скрутили, сейчас держим на складе старой стройплощадки, Южный район. Ждём приказов. Намджун замирает, глядя на пол. Несколько секунд стоит гробовая тишина. Только капельницы за стеклом капают мерно, отмеряя время. Потом он коротко выдыхает: — Принял. Держите его там. Никому не позволяйте приближаться. Я сейчас сообщу Чонгуку. Он завершает вызов и медленно опускает руку. Его пальцы дрожат. Когда он поворачивается, Чонгук уже стоит за его спиной. Глаза покрасневшие, тень от усталости и злости ложится под скулами. — Кто звонил? — спрашивает он тихо, но в этом спокойствии чувствуется опасность. — Наши. — Намджун делает шаг ближе. — Микеле задержан. Его держат за городом, на старом складе. Чонгук мгновенно напрягается. Мышцы под рубашкой будто становятся каменными. Он смотрит на Намджуна, и взгляд его чистое пламя. — Жив? — Да. Пока жив, — отвечает Намджун серьёзно. — Они ждут приказов. Чонгук проходит мимо, движение резкое, точное. Хватает куртку, ключи. — Я сам поеду, — произносит он глухо. — Пусть ни один из них к нему не подходит. — Подожди, — Намджун перехватывает его за руку. — Чонгук, подумай. Если ты туда поедешь в таком состоянии, то всё закончится плохо. — Оно уже закончилось плохо, — отрезает Чонгук, вырываясь. — Он коснулся Тэхёна. После этого вариантов нет. Намджун на секунду опускает глаза, понимая, что остановить его невозможно. — Тогда хотя бы дай знать, когда доберёшься, — просит он. — Я подстрахую. Чонгук кивает. Взгляд его снова скользит на дверь палаты, за которой врачи продолжают борьбу. Он задерживает дыхание, словно собирая остатки воли. — Держись, — шепчет он едва слышно. — Только продержись, Тэхён. Он выходит из коридора, шаги его звучат гулко, будто удары сердца. И уже через минуту рев мотора срывает вечерную тишину у больницы. Он едет туда, где ждёт тот, кто разрушил всё. Мотор глохнет с резким звуком, и тишина разрывает пространство склада. Воздух густой, пропитан пылью, металлом и потом. Сквозь грязные окна пробивается тусклый свет, рисуя на полу полосы. Чонгук выходит из машины, шаги гулко отдаются под сводами ангара. Его взгляд холоден, но внутри буря. Двое охранников выстраиваются у прохода, мгновенно выпрямляясь. Один делает шаг вперёд, кивнув. — Господин Чон, — докладывает он ровно, — задержали его около старой трассы. Был пьян, сопротивлялся. Угрожал ножом. Мы действовали без применения оружия. Никто не трогал без Вашего разрешения. Чонгук молча кивает. Взгляд скользит по помещению и замирает в дальнем углу. Там, на металлическом стуле, связанный по рукам и ногам, сидит Микеле. Разбитая губа, синяк под глазом, на шее следы верёвок. Он усмехается, качая головой, будто всё происходящее — нелепая сцена дешёвой пьесы. — Вот и он, великий Чон Чонгук, — сипло произносит Микеле, когда тот подходит ближе. — Пришёл добить, да? Всё как обычно — если кто-то мешает, его просто вычёркивают. Чонгук стоит напротив, молча. В его глазах — пустота, за которой скрывается шторм. — Ты слишком долго жил, — произносит он ровно. — Я ведь предупреждал, что второе дыхание тебе не понадобится. Микеле хрипло смеётся, чуть наклоняя голову. — А твой омега? — тихо спрашивает он. — Он, говорят, кричал, когда нож вошёл. Так красиво. Как музыка. Воздух вокруг будто сгущается. Охранники замирают. На лице Чонгука не меняется ни одна черта, но в глазах вспыхивает ярость — мгновенная, как вспышка молнии. Он делает шаг вперёд. — Повтори, — шепчет он. — Я сказал, — Микеле улыбается, — что он кричал. Следующее мгновение — будто обрушение. Чонгук выхватывает пистолет из кобуры, ствол упирается в висок Микеле. Тот не отводит взгляда. Только усмехается, будто ждал именно этого. — Вот он ты, — говорит он глухо. — Настоящий. Кровь, металл, ярость. Ради кого ты теперь живёшь, Чонгук? Ради него? Ради слабого, который всё равно умрёт? Чонгук сжимает рукоять, палец ложится на спуск. Охранники напрягаются, один делает шаг вперёд, но Чонгук поднимает левую руку — знак: не вмешиваться. Тишина. Только дыхание. Сердце стучит где-то в ушах. Микеле смотрит прямо в глаза Чонгуку, улыбаясь криво, с вызовом. И вот тогда, в одну секунду, Чонгук нажимает на спуск. Выстрел раздаётся гулко, отдаётся эхом по пустому складу. Пуля врезается в стену рядом с головой Микеле, осыпая его штукатуркой. Тот вздрагивает, замолкает. Улыбка исчезает, остаётся только тень страха. Чонгук опускает оружие, тяжело дышит, пальцы всё ещё дрожат. — Если бы я хотел, — говорит он тихо, почти спокойно, — ты бы уже был мёртв. Он убирает пистолет, взгляд холоден, как лезвие. — Ха, мне подачки не нужны. Так сильно любишь этого не пойми кого, — начинает снова нервно смеяться Мороне. — Было бы лучше протяни дядя к нему свои руки и кое-что ещё, — смотрит на напряжённое тело альфы он и продолжает: — всё-таки да, было бы лучше. Представь себе, как он делал то, что мы делали с тобой в постели… И тут Чонгук не выдерживает, если до этого альфа успел повернуться к омеге спиной и спрятать оружие, то прямо сейчас он резко разворачивается и стреляет. Пуля попадает в левый глаз, но альфу это не сдерживает и он делает ещё несколько выстрелов. Вокруг всё залито чужой кровью, но это уже Чона не волнует.