Кредо моё

Утро медленно растекается по городу, окрашивая небо в нежные оттенки золота. Воздух чист и холоден, будто специально создан для того, чтобы стряхнуть остатки сна и тревоги. Чонгук стоит перед машиной, сжимая в руке ключи, и не может заставить себя сесть внутрь. Всё внутри будто замерло. Он знает, зачем едет. Знает, что должен сделать. Но одно дело решиться, и совсем другое встретиться лицом к лицу с тем, кого едва не потерял. Он выдыхает, наконец открывает дверцу и садится. Машина вздрагивает от гулкого звука двигателя. В зеркале заднего вида особняк, потемневший от времени, словно тоже выдохся вместе с ним. Дом, в котором он когда-то спрятался от мира, теперь кажется чужим. Пустым. Без запаха персика, без мягкого смеха, без тепла. Дорога тянется длинной серой лентой. На обочинах сонно пробуждается жизнь: кофейни открывают ставни, прохожие кутаются в шарфы, а солнце осторожно выглядывает из-за крыш. Вся эта повседневность будто чужая. Чонгук ловит себя на том, что уже не помнит, как просто жить без страха, без крови, без боли. Всё, что осталось — это желание вернуть хоть часть того, что он разрушил. Запах ментола лёгкой волной всплывает в салоне, его собственный аромат холодный, тревожный. Когда-то он смешивался с мягким, сладким персиком Тэхёна, и этот союз казался идеальным. Теперь от него осталась только тень. Он будто чувствует, как запах прошлого снова цепляется за грудь, вытягивая изнутри воспоминания: руки, касающиеся друг друга в полутьме, шёпот, тёплое дыхание у виска. — Прекрати, — хрипло произносит он себе под нос и переключает передачу. До больницы он доезжает почти машинально. Всё внутри сжалось до одной мысли: увидеть. Убедиться, что он жив. Что дышит. Что ещё есть шанс. Больница встречает холодом стекла и запахом хлорки. Люди в белых халатах спешат по коридорам, кто-то зовёт врача, где-то пищит аппарат. Всё это тонет в гуле крови в ушах. Чонгук идёт, словно сквозь воду. Его ментоловый аромат рассекает воздух, оставляя за собой ледяной след, на секунду несколько медсестёр останавливаются, чувствуя силу альфы, но он не замечает никого. — Мне нужен лечащий врач Ким Тэхёна, — произносит он у стойки. Голос низкий, с хрипотцой, будто не звучал неделями. Медсестра поднимает глаза, немного растерянно кивает. — Доктор Юн сейчас у себя. Третий этаж, направо. Он кивает и уходит, оставляя за собой еле ощутимый запах ментола и напряжение. Подъём по лестнице кажется вечностью. Каждый шаг отзывается внутри тяжёлым биением сердца. В коридоре пахнет лекарствами, кофе и чем-то тёплым, едва уловимой сладостью персика. Он замирает. Этот запах живой, родной, невозможный. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Его дыхание сбивается. Он идёт на запах, как будто это единственная нить, что связывает его с реальностью. Дверь с табличкой «Доктор Юн» оказывается открытой. Врач поднимает голову от бумаг, узнаёт Чонгука и кивает. — Вы всё-таки пришли, — спокойно произносит он. — Мы как раз собирались связаться с Вами. — Как он? — спрашивает Чонгук, не утруждая себя приветствием. — Я хочу знать всё. — Он пришёл в себя. Состояние стабильно, но слабое. Никаких стрессов. И… — врач делает паузу, изучая лицо Чонгука. — Лучше пока не беспокоить его. Пускай организм восстанавливается. Чонгук молчит, но в глазах вспыхивает нечто похожее на боль. — Я не причиню ему вреда. Я просто хочу увидеть. — Через стекло, — мягко отвечает врач. — Пять минут, не больше. Он кивает, будто принимая приговор. В груди всё давит, и когда он выходит из кабинета, ноги становятся тяжелее. Коридор кажется бесконечным. Воздух тёплый, но его тело пробивает холод. И чем ближе к палате, тем сильнее ощущается персик — тонкий, сладкий, но с лёгкой горечью лекарства. Он замирает у окна. Сквозь стекло виден Тэхён: бледный, с повязкой на груди, но живой. Его дыхание ровное, глаза закрыты. На прикроватной тумбе плюшевый кот, видимо, подарок мальчика. А рядом чашка с остывшим чаем. Чонгук прижимает ладонь к стеклу, не касаясь. Всего одно движение, и кажется, что расстояние исчезает. Ментол встречается с персиком, но только в воздухе. А между ними тишина и шесть лет невысказанных слов. Он выдыхает. Мир будто замирает. Сердце бьётся медленно, гулко, каждое биение словно взывает к жизни. — Прости, — шепчет он едва слышно, не отрывая взгляда. — Если сможешь… просто останься. Его голос теряется за стеклом, растворяется в белом шуме больницы. Но внутри впервые за долгое время рождается что-то похожее на надежду. Чонгук делает шаг за угол и замирает. Воздух в лёгких будто застывает. Сквозь полуприкрытую дверь палаты он видит Тэхёна, бледного, но живого, с лёгкой улыбкой, что дрожит на губах. Рядом на кровати сидит маленький мальчик, завёрнутый в мягкое одеяло, его волосы светятся в лучах утреннего солнца. Он прижимается к Тэхёну, гладит его по руке и тихо смеётся, словно всё, что нужно для счастья, просто быть рядом. — Папа, а ты больше не будешь болеть? — спрашивает он наивно, голос мягкий, с лёгкой шепелявостью. Тэхён улыбается и проводит рукой по голове малыша. — Нет, малыш, не буду. Обещаю. Ещё чуть-чуть и мы с тобой пойдём гулять, хорошо? Мальчик энергично кивает, и в комнате снова раздаётся его смех чистый, как колокольчик. На секунду этот звук пробивает все стены, все защиты, всё, что Чонгук строил внутри себя. Он чувствует, как горло сжимает, а в груди что-то переворачивается. Рядом, у окна, стоят Чимин и Юнги. Один держит в руках букет белых роз, другой — пакет с фруктами. Они переговариваются вполголоса, наблюдая за Тэхёном и ребёнком. Юнги улыбается, хоть и старается не показывать, его взгляд тёплый, словно он видит не больницу, а дом, в котором есть жизнь. Чимин тихо говорит: — Смотри на него… всё-таки держится. Даже после всего этого, — он опускает взгляд, потом добавляет: — Я не думал, что он сможет снова улыбнуться. — Ради кого-то всегда можно, — отвечает Юнги, и в его голосе звучит уверенность. Чонгук стоит в дверях, не двигаясь. Его запах ментола постепенно рассеивается, смешиваясь с персиком, лавандой и бергамотом, но никто не замечает этого. Он не позволит. Не сейчас. Он стоит тихо, почти незаметно, и просто смотрит. Его взгляд скользит по лицу Тэхёна, по тонким пальцам, что держат маленькую руку ребёнка. Улыбка мягкая, настоящая, та, что он помнил шесть лет. Та, что снилась ему в кошмарах и грезах. В груди всё сжимается. Он хочет подойти, сказать хоть слово, но не может. Это будто невидимая грань, шаг, за которым может разрушиться всё, что только начинает восстанавливаться. Он делает шаг назад. Взгляд ещё раз задерживается на Тэхёне, на мальчике, на этой тихой, тёплой сцене, такой далёкой от его мира крови, оружия и ярости. Впервые за долгое время ему кажется, что он видит не просто жизнь. Он видит смысл. И остаётся стоять в коридоре, в тени. Один. Не замеченный, не позванный. Но с сердцем, которое впервые за долгие годы бьётся по-настоящему. Тихие голоса за дверью палаты разлетаются эхом по пустому коридору. Чонгук стоит у стены, в нескольких шагах, и почти не дышит. Сквозь приоткрытую дверь доносятся слова, обрывки фраз, шорохи, тихий детский смех. Он не должен был задерживаться. Не должен был слушать. Но ноги будто приросли к полу. Мальчик с мягкими волосами цвета угля тихо лепечет что-то, касаясь папиной щеки, а Тэхён улыбается, осторожно гладит сына по спине. Эта картина пронзает Чонгука болью, такой сильной, что перехватывает дыхание. Рядом с ними Чимин, стоящий, скрестив руки на груди, и Юнги, прислонившийся к подоконнику. Атмосфера не просто тёплая, она почти домашняя. Но в голосе Чимина тревога, усталость и укор. — Тэхён, — наконец произносит он, — сколько ты собираешься это скрывать? Тишина. Даже малыш на мгновение перестаёт говорить, вскинув взгляд на дядю. — Что? — Тэхён тихо опускает глаза, будто боится встретиться с ним взглядом. — Я… не могу. Сейчас не могу. — Он должен знать, — твёрдо говорит Чимин. — Это не секрет, это его отец. Сколько ещё ты будешь прятать Ёнджуна? Эти слова ударяют в сердце Чонгука, как пуля. Мир вокруг замирает. Отец? Он не ослышался. Сердце бьётся слишком быстро, а в висках гудит кровь. Он делает шаг ближе к двери, машинально цепляясь взглядом за маленькое лицо ребёнка: те же глаза, та же форма губ, как у Тэхёна, а выглядит как Чонгук. Даже выражение, когда малыш нахмурился, знакомое до боли. — Ты ведь знаешь, что он имеет право знать, — мягче добавляет Юнги. — И он, и Чонгук. — Нет, — Тэхён шепчет почти неслышно. — Не сейчас. Ему и так тяжело. Ёнджун поднимает голову, тянет маленькие ручки к родителю: — Папа, не грусти, ладно? Эти слова добивают Чонгука. Он делает шаг назад. Потом ещё. Каждое движение будто через вязкую воду. Сердце не бьётся, оно рушится. Он разворачивается, почти не чувствуя ног, и уходит по коридору. В груди пусто, холодно, будто кто-то вырвал воздух из лёгких. Мир размыт, как после удара. На полпути к выходу он оглядывается мельком, лишь один раз. Через стекло двери он видит Тэхёна, обнимающего ребёнка. Их силуэты переплетаются в мягком солнечном свете, и где-то внутри всё ломается окончательно. Мир рушится тихо, без звуков. Только внутри гул, от которого хочется закричать. Чонгук подальше от чужой палаты зарывает пальцы в волосы и сдавленно выдыхает. Его трясёт. Он даже не знает, как теперь дышать. Ёнджун. Его сын. У него есть сын, у них. Он из-за чужого эгоизма пропустил рождение собственного ребёнка. Когда же это произошло?