Поезд на юг

Так странно: уже вроде бы не спишь, а всё ещё нежишься в ленивом тепле, и не хочется шевелиться, не хочется открывать глаза. Покачиваешься на волнах, скользишь вверх и вниз — пусть несут, несут, пусть всегда будет так сладко и спокойно, и не нужно выбираться наружу. Вот я приподнимаю веки совсем чуть-чуть, припоминаю: поезд, купе, билет на юг. Занавеска до сих пор откинута, светлеющее небо наискось рассекает алая рассветная полоска. Золотисто-бежевые пятна света растекаются по столику, по моей кружке, соскакивают на одеяло. Стук колёс частый, звонкий — мы мчимся, мы свободны, мы на перегоне посреди нигде, и за нами летят, не поспевая, серые столбы с намотанными проводами, тусклая зелень древесных крон, солнечные брызги. Я ещё пока не хочу так много солнца, мне хочется ещё подремать, побыть невесомым и недвижным, но оно уже щекочет мне щёки, брызжет под ресницы едким соком. Пора вставать, Ричард Окделл. Не тревожься: ты ещё далеко. Я приподнимаюсь на постели, потягиваюсь затёкшими плечами. Хвост простыни съехал на пол, тапок забился под полку — у меня в спине щёлкает, когда я наконец сгибаюсь достаточно сильно, чтобы выудить свою обувь. Время привести себя в порядок, пока спит моя соседка — а потом, через час или полтора, принесут завтрак. Кажется, вчера я просил птицу. Айри всегда жаловалась, что в поезде ей скучно и некуда себя деть. А мне — о, мне есть чем заняться до завтрака. Смотреть в окно. Корябать бумагу. Не знаю, стоит ли признаваться — но я до сих пор очень хорошо помню тебя в первый день нашей стажировки. Мы набились в кабинет, столпились перед твоим столом — я стоял за чьим-то плечом и всё никак не мог уложить в голове, что ты ни капли не похож на себя с той чёрно-жёлтой газетной фотографии. А ещё — что владелец клиники может, оказывается, приехать в эту самую клинику в джинсах и рубашке с распахнутым воротом. «Мне всё равно, чем именно вы будете здесь заниматься. Ваши кураторы будут давать вам поручения, они же и оценят результат вашей работы. Я требую от вас, чтобы вы помнили один-единственный принцип: не навреди. Всем ясно, что это означает? Не уверен — не тронь, работает — не вмешивайся. Меньше всего мне нужно, чтобы пациенты пострадали от вашей косорукости и бескорыстного желания помочь всем на свете. Причём второе, как я знаю по опыту, штука куда более разрушительная». После такого напутствия мы все немного впали в прострацию. Тихо-тихо было, я слышал, как Манрик рядом со мной с ноги на ногу переступает, подошвы его ботинок чуть-чуть поскрипывают. А ты оглядел нас ещё раз — и улыбнулся. Сказал что-то вроде «вы же не приняли это насчёт своего возраста и отсутствия опыта? Я профессоров, заведующих отделениями, с теми же словами назначаю». И все начали смеяться, а у тебя глаза блестели, я всё думал, как же так, почему они у тебя синие-синие, я ведь знал, что они мутные, мёртвые, должны такими быть… И я опомнился, когда услышал: «У вас ко мне какое-то дело, юноша?» Все уже вышли, и дверь кабинета прикрылась, и выглядело так, будто я хотел что-то тебе сказать, а я ведь не хотел — во всяком случае, не собирался, и мне не пришло в голову ничего лучше, чем брякнуть: «Я Окделл». *** Кажется, это был первый раз, когда я возразил эру Августу, и не просто возразил, а настоял на своём. Эр Августу не хотелось, чтобы я шёл в «Ласточку». Но я решил, что мне туда нужно — не знаю, почему, ты ведь по-прежнему жил в Кэналлоа и лишь за пару недель до начала нашей стажировки вдруг приехал в Ракану. Говорили, у тебя какие-то финансовые неурядицы с клиникой, но со стороны это никак не было заметно. Оборудование было самым современным, и я не слышал, чтобы кто-то из персонала клиники собирался уходить или жаловался на задержку жалованья. А ведь среди врачей «Ласточки», насколько я знал, были самые настоящие звёзды в своей профессии: кардиохирург Лионель Савиньяк, или гематолог Шауллах-аль-как-его-там, к которому меня и приставили — и чьё имя я так и не запомнил. Мой куратор предпочитал проводить всё время или в палатах у своих больных, или у себя в кабинете, попивая какой-то дымящийся отвар, от одного запаха которого у меня начинало першить в глотке. Меня он в первый же день сплавил своему помощнику доктору Эпинэ, и вот с ним-то мы по-настоящему поладили. Робер — он почти сразу предложил называть себя по имени — брал меня с собой на обход, в лабораторию, даже на консилиумы, а когда выдавалась свободная минутка, мы заваривали тизан и пили его вприкуску с конфетами. Конфеты были всегда, их Роберу без счёту несли выздоровевшие пациенты. Я знал, что Робер тоже из Людей Чести и ему туго пришлось при Олларе: он несколько лет не мог найти работу, приходилось устраиваться разносчиком газет, полотёром, грузчиком, лишь бы не голодать. Робер со смешком вспоминал, как ему днями приходилось есть одну лишь варёную морковь на завтрак и на ужин, а обед и вовсе пропускать, и у меня внутри что-то сжималось. «Но ничего, — Робер по-доброму улыбался, — меня выручали друзья, а потом однажды я попытал счастья в «Ласточке». Рокэ Алва знал, кто я, но ему мои навыки и знания оказались важнее подмоченной репутации моей семьи. Теперь-то меня примут куда угодно. Но пока я здесь нужен, я отсюда не уйду». О тебе мне говорить с Робером не хотелось. Мне вообще не хотелось ничего — о тебе. «Окделл, Ричард, — кивнул ты мне тогда, в первый день. — Я просматривал списки». Я дёрнулся было спросить тебя, смотрел ли ты другие списки. Из Лурме. Не спросил — и злился на себя до самого вечера, а потом вспомнил: отца в этих списках нет. Про него написали, что он был интернирован и погиб по дороге в лагерь. Вот только почему дриксы с этим согласились? Почему не кричали на весь мир, что Талиг уничтожает и чужих раненых, и собственных офицеров? И разве они хоть раз сослались на нарушение Золотого договора? А ведь могли бы — хотя бы ради того, чтобы выторговать более выгодные условия мира. Молчание дриксов меня прежде мало интересовало: было о чём подумать и без того. А в тот вечер я шёл по каштановой аллее к дормиторию, и мозг мне сверлила мысль: никто не отказывается от своей выгоды просто так, и Фридриху уж точно не свойственно всепрощение. Тогда — в чём же дело? *** Ты говорил, иногда приходится выбирать между плохим и очень плохим. Что ж, я сейчас пытаюсь выбрать между вчерашним горчащим тизаном и шадди, который, нашёптывает мне внутренний голос, может оказаться и вовсе отвратительным. А вот утка с рисом на удивление хороша, и к ней принесли яблочный соус, сладковато-кислый, именно такой, как мне нравится. Даже жаль, что порции не очень большие. На ужин опять её закажу. Интересно, ужин принесут до стоянки или позже? Наверное, не будут торопиться, чтобы те, кто сядет в Ракане, успели поесть. В Олларии, конечно. Старое-новое название столицы никак не ложится на язык. Не то чтобы я скучал по прежнему… просто привычка. Так или иначе, там мы стоим больше часа, можно будет пройтись, размять ноги. Если я ничего не путаю, поезда на юг по-прежнему идут через вокзал Франциска, это почти в центре, совсем рядом — Ночная улица с её пивными, ресторанами, игорными домами, где я спустил немало, а ближе к реке — аббатство святой Моники и парк при нём… В парке я обычно встречался с Катари. Ну то есть как «встречался» — поначалу это были просто мелкие поручения Ордена. До сих пор не знаю, состояла ли Катарина в нём официально, но, без сомнения, она немало сделала на благо ему. Фонд «Белый гиацинт» помогал юношам и девушкам, попавшим в беду: предлагал им работу, подыскивал жильё, устраивал всякие лекции и кружки по интересам. И Катари старалась поговорить с каждым из них, как-то утешить, подбодрить… она была такая простая и спокойная, не смотрела свысока, не осуждала. Я видел, как у них глаза загорались, когда она в комнату входила. Многих она потом направляла помогать нам. Она говорила, что для неё самая большая радость — помочь заблудившемуся отыскать верную дорогу. И я так гордился, слушая её, был так рад, что и я могу сделать что-то полезное для её фонда, для неё самой — пусть даже пока это мелочи, отвезти в приют коробку с учебниками или передать записку эру Августу. Как-то раз я не выдержал, глядя в окно ординаторской на солнечную аллею и листопад, — позвонил Катари и позвал её прогуляться по парку «просто так, поговорить». Я подбадривал себя тем, что я уже не унар, а рыцарь Ордена, я могу что-то представлять в её глазах… и, клянусь Рассветными Садами, всё равно я чуть не соскочил с табуретки на пол, когда она спросила, во сколько. Помню, как мы шли, и листва под ногами шуршала, и волосы Катари были похожи на кружево золотой нитью. Она спрашивала, куда мы идём, а я всё не мог уложить в голове хотя бы примерную картинку парка, хотя исходил его вдоль и поперёк. Даже рядом с Альдо я не так терял голову… может, потому, что Альдо всё-таки был мужчиной, сильным, крепким, за ним хотелось тянуться, заслужить его улыбку, одобрительный кивок — и однажды совершить что-то такое, с чем, может, не справился бы он сам, а Катари была хрупкой, тоненькой, у меня сердце заходилось, когда я помогал ей повязать на шею шёлковую косынку. Мы условились встретиться ещё, и для меня всё приобрело какой-то новый смысл: ранние подъёмы по утрам, коридоры клиники, запах лекарств, бесконечные журналы учёта и цифры, от которых рябило в глазах… У меня уже не так всё внутри вскипало, когда я сталкивался с тобой. Слава Создателю, это случалось не слишком уж часто, и, конечно, я был не тем семнадцатилетним мальчишкой, который едва мог себя контролировать. Но как-то всё равно выходило, что твои слова цепляли во мне что-то такое, что упорно рвалось наружу и не давало мне спокойно жить. Хотел бы я знать, ты это делал специально? Или это получалось само собой? Как-то раз меня попросили занести тебе в кабинет стопку карточек. Я думал сразу уйти, но ты стал меня расспрашивать про мои впечатления от «Ласточки». Я в то время помогал доктору Дьегаррону в токсикологии, и ты ввернул нечто вроде «увы, в последнее время в этом городе никого не травят достаточно затейливым образом — но не опускайте руки, юноша: если случится хоть что-нибудь достойное изучения, Хорхе, без сомнения, вас позовёт». Разумеется, я возмутился и сказал, что вовсе не хочу, чтобы кто-то серьёзно отравился. А ты с усмешкой скосил взгляд — я сразу понял, куда ты смотришь, на лацкан моего пиджака, куда я прикалывал Сердце Зверя, орденский значок, и мне захотелось его прикрыть, я даже рукой шевельнул — и тут же разозлился: это не я должен скрываться, это ты должен прятаться от нас, кэналлиец, предатель по крови, прихвостень Фердинанда, по недоразумению оставшийся на свободе!.. «Ну как же, юноша, — голос у тебя был негромкий, весёлый, будто ты рассказывал мне занятную шутку, — а что насчёт науки? Зачем, по-вашему, вы нужны организации, в которой вы состоите? Уж конечно не для того, чтобы измерять давление пожилым эрэа и прописывать пилюли от кашля детям. Вы будете работать даже не на армию — на войска особого назначения. Им необходима защита от любого вида оружия, которое теоретически может использовать противник: ядов, бактерий, вирусов, ионизирующего излучения. А ждать, пока он наконец попытается их использовать, не слишком рационально. Что из этого следует? Самый надёжный способ найти способ защиты — самому воссоздать поражающие факторы и изучить их воздействие на организм. А уж если обо всём позаботилась случайность и вам не пришлось прикладывать свою руку — так это, считайте, вам повезло». «Я вас не понимаю, эр Алва», — сказал я. «Точнее, не хотите понимать. Что ж, это вовсе не плохо. Если бы мы сейчас отдыхали с бокалом вина, я бы предложил тост за то, чтобы вы не хотели понимать как можно дольше… Вы можете идти, Ричард». Занятно: этот разговор мне долго не вспоминался. Я вспомнил почти через полгода после того, как приехал в Гальтару — когда зашёл в блок к Колиньяру, а он мне: погоди, последняя доза на сегодня — и я свободен… Я стоял в дверях, и у меня перед глазами всё плыло, зеленело от жары, несмотря на распахнутые окна, расстёгнутый ворот и подвёрнутые рукава, и стены были зелёные, и раствор, который Колиньяр набирал в шприц, и лицо этой женщины на столе — бирисски или бакранки, не помню… *** С Арно мы почти рассорились, когда я пришёл к нему после испытания и показал орденский значок. Арно твердил, что я псих, что я сам себя закапываю, связываясь с Раканами, что Эрнани узурпировал власть и теперь уничтожает последние остатки законности. Я, конечно, посоветовал ему остыть и вспомнить, что он говорит об анаксе — и что за такие слова легко попасть в участок, а то и в тюрьму. «Так а я о чём говорю, Дикон?! Головой подумай!» Через пару дней мы столкнулись в академии на лестнице и помирились. Арно буркнул что-то насчёт того, что ему плевать, какие побрякушки я на себя цепляю, пока я не превращаюсь в подонка, ну, а я по-прежнему считал Арно отличным парнем — просто его семья долго служила республике, вот и вбили ему в голову невесть что. Так что мы пошли в «Солнце Кагеты» запить наше примирение и сидели допоздна, хоть нам и надо было зубрить к экзамену. Мы и потом туда частенько захаживали, когда уже вовсю началась наша стажировка, и к нам почти всегда присоединялись братья Катершванцы — они стажировались в хирургии, славные ребята — ну, и конечно, Придд, он так и таскался за Арно тенью. Придд поздравил меня со вступлением в Орден в самых любезных выражениях, только я ему не слишком-то доверял. Арно — он мне всё высказал как на духу, и не мог я на него долго злиться, а Придд… скользкий он был. Но Арно ему верил — кажется, они ещё крепче сдружились после отъезда Берто и Паоло. Так что развлекаться мы обычно ходили впятером — и к Марианне Арно тоже нас всех с собой потащил. Я еле на ногах стоял — после семи часов в операционной, и я-то просто наблюдал — а каково было Лионелю и его ассистентам, даже представить трудно. Я даже поздравил себя с тем, что в своё время не выбрал специализацией кардиохирургию. Хотелось попросту подремать, но Арно возмущённо заявил, что я никогда себе не прощу, если упущу случай познакомиться с «самой шикарной женщиной столицы», и что он наконец-то уломал Эмиля представить нас ей. Марианна и впрямь оказалась очаровательной, я мог бы всерьёз влюбиться в её оранжевый шёлк и низкий смех, если бы уже не был влюблён — как полагается, раз и навсегда. Она, должно быть, чувствовала, что мне слегка не по себе, и то и дело обращалась ко мне с улыбкой, расспрашивала о Надоре, о моей жизни в столице, предлагала рассудить спор — какой-то завитый щёголь начал ревниво поглядывать в нашу сторону. Принесли виноград, Марианна протягивала мне гроздь, уверяла, что такой сладкий и сочный непременно нужно попробовать — и я взял, чтобы не казаться невежливым, и смотрел на её пальцы. Они были белые, изящные, на них виднелись несколько красных пятнышек — возле ободков колец, у костяшек, и я опять видел перед собой ладонь Лионеля Савиньяка в забрызганной резиновой перчатке: она ныряла в развороченную грудную клетку на столе, вылезала за пилкой или зажимом, уже сплошь ярко-алая, опять забиралась внутрь. А в ямке переносицы, над краем медицинской маски, собирались крупные капли пота — пока санитар не стирал их в очередной раз. По правде говоря, я завидовал Лионелю. У себя в операционной он был Создатель, и Чужой, и Лит, и Анэм, и Унд, и Астрап — тот, кто мог вскрыть беспомощное человеческое тело, исправить попорченный механизм и вновь завести. Он держал смерть на поводке, и мне хотелось чувствовать в себе такую же власть. И в то же время, пока я наблюдал за операцией, меня не раз начинало мутить. От запахов, сладковато-тошных, солоных, металлических, от усталости… а на деле, должно быть, от страха. Самое крепкое и тренированное тело, сухощаво-мускулистое, мужественное, самое женственное, нежное и округлое, гармонично вылепленное… сколько бы красоты и силы ни было в человеке, нелепая случайность — и он превращается в бесчувственный окровавленный комок на операционном столе, и от него несёт больным мясом. Как уберечься, как уберечь? Не исключено, что к концу вечера я начал задаваться этим вопросом вслух: после винограда было вино, белое, красное, игристое, и следом за Эмилем и Арно я хорошо так отхлебнул касеры прямо из бутылки. Всё мелькало цветными пятнами, воздух был прямо густой, засахаренный, у меня давило в висках, я хотел подышать на крыльце, но мне всё никак не удавалось выбраться из гостиной. Откуда-то появился ты — растянулся на софе и тасовал колоду, карты так и мелькали; помню твои пальцы, длинные, крепкие, мне почему-то было жалко, что на них нет виноградных пятнышек. Кто-то утянул меня плясать торкскую, то ли Йоганн, то ли Норберт, мы носились вокруг дребезжащего рояля, Марианна смеялась и прикрывала лицо ладонью. Потом я глотал воду и никак не мог напиться, и кто-то гундосил прямо мне в затылок, что объявление независимости Кэналлоа было опасной ошибкой — а ты смеялся и говорил, что это уже не имеет никакого значения. Словом, это всё привело к тому, что после того, как я долго целовал ручки Марианны на прощание, я обнаружил, что стою посреди площади, держась за фонарный столб, и очень хорошо знаю, что домой мне нужно идти или улицей Тюльпанов — тогда мне сейчас прямо и до парковой ограды, а дальше спуститься к реке, или Кожевенным переулком — так короче, но надо много сворачивать и легко перепутать дорогу. И вот я стою, стою и, кажется, даже не пытаюсь выбрать, и меня из-за плеча окликают: «Потеряли что-то ценное, юноша?» *** Я не знаю, зачем ты увёл меня тогда (или это я тебя? с меня сталось бы, а тебе наверняка было бы интересно, как далеко я нас обоих заведу), не помню, как мы выбрались к Данару. Помню другое: сырой ветер с реки, пахнет тиной, холод такой, что немеет лоб, щёки, губы. Лицо твоё совсем близко, белое, угловатое, хищное, волосы путаются, то и дело закрывают его; твоё выставленное плечо заслоняет меня от ветра, но меня всё равно колотит мелкая дрожь, и зубы постукивают, когда я пытаюсь говорить. Будь я чуть пьянее — наверное, пел бы, перекрикивая ветер, пытался бы шутить и хохотал над собственными нелепыми шутками. Качнулся бы к тебе, вцепился в твои плечи — и толкнул вниз, через парапет, и, вероятно, вместо тебя улетел бы сам. Будь я уже чуть трезвее — вспомнил бы, где я и с кем, меня бы передёрнуло, и я ушёл бы под любым предлогом, лишь бы ты скорее остался позади и не мог уже видеть меня. А я стоял и мёрз, и, кажется, бормотал «эр Рокэ, эр Рокэ…» Ты что-то отвечал, усмехался, хмурился, а потом стянул перчатки, и мою ладонь закололо от тепла, царапнуло ободками колец — и я не выдержал, хотя знал, что об этом вслух нельзя, что я попросту подставлюсь, и ты будешь знать, куда меня бить так, чтобы у меня перехватило дыхание от боли. «Зачем вы бомбили госпиталь?» Ты так и не остановился, растирал мою ладонь, только чуть-чуть нахмурился, будто припоминая. Может, у тебя много было разбомбленных госпиталей, вот ты и путался — откуда мне было знать. «Вы имеете в виду базу в Лурме?» Вряд ли я просто сказал «да». Скорее, из меня вырвалось нечто затейливо-непечатное. «Целью была лаборатория. Впрочем, и госпиталю досталось. Там сыпучий склон, невозможно было взорвать корпус без того, чтобы пострадали здания вокруг». Причём тут лаборатория, подумал я. Какая лаборатория. Откуда она вообще взялась. Леворукий и все его кошки, какое мне вообще до неё дело? Ты как-то по-птичьи голову наклонил, насмешливо — или просто пытался укрыть шею от холода. Ты, наверное, чего-то ждал от меня, и взгляд у тебя был острый, совсем трезвый, и я всё стоял перед тобой, почти вжавшись грудью в пуговицы твоего пальто. «Там был мой отец». «Маловероятно». Я поперхнулся. Я долго кашлял, навалившись локтем на парапет, и ты меня не трогал — чувствовал, наверное, что не надо, даже ладонь мою выпустил. Наконец я всё-таки продышался и выдавил из себя вопрос. С ответом ты не медлил. «Разумеется, можно предположить, что Эгмонт по какой-то надобности перебрался на базу. Но недели за три до войны, на совместных сборах с дриксами в Эзелхарде, я видел его. Насколько я понял, он занимался испытаниями вакцины среди солдат гарнизона». Я пытался переварить это в голове. Отец нечасто говорил о своей службе — должно быть, ему нельзя было, да и мама этого не любила. Про Лурме он упомянул однажды, случайно, когда мы с Айри пересказывали ему урок по географии — я тогда в пятом классе был, Айри в четвёртом, до войны оставалось ещё больше года… Могли его перевести в другое место? Но Эзелхард не бомбили. Кажется, нет. Выходит, всё, о чём я думал эти годы, существовало лишь у меня в голове? Отца действительно везли в лагерь для интернированных, он пытался бежать к своим и попал под пулю? Да нет, что-то не сходилось. Я это чувствовал, хотя и не мог объяснить себе, в чём же дело. А если ты лгал мне… но какой смысл тебе было лгать? Я помнил, конечно, всё, что нам рассказывали о кэналлийцах, у которых обман в крови, но всерьёз в это пускай верят Карлион и Хогберд. У всякого поступка должна быть причина — была ли она у тебя? Опасался, что я стану мстить, хотел успокоить? Смешно. «У вас на лице написана столь напряжённая работа мысли, что от одного взгляда на вас легко устать. — Ты не мог даже в такой момент не съехидничать. — В конце концов, если Эгмонта не было среди тех, на кого я сбросил бомбу, в этом нет моей заслуги. Многое ли это меняет?» Многое. Я должен был знать точно, и я сказал об этом тебе. Ты вновь пожал плечами: «Тогда запросите архивы. Ваша семья близка к Раканам, — ты поморщился, не пытаясь спрятать брезгливость, но у меня не было сил на возмущение, — вряд ли вам откажут». А ведь правда, я мог попытаться добыть документы. Давно уже мог, но мне и в голову не приходило… слишком уж чёткая картинка сложилась и обтесалась у меня в голове. «Идёмте, юноша, вам нужно домой. Согреться, поспать, с утра выпить отвар горичника… у вас есть горичник? Без него вам завтра тяжко придётся». До дома от набережной было недалеко, и я уже достаточно протрезвел, чтобы дойти сам — но ты, разумеется, рассмеялся, когда я сказал об этом. «Пошли. Через два поворота, верно?» Руку мою, опять закоченевшую, ты сунул себе подмышку. Я было дёрнулся, но не отнял её, не мог отказаться от тепла. *** Неделю спустя мне прислали из архива копию последнего рапорта моего отца. Местом отправления значился военный госпиталь Эзелхарда. Отец докладывал о начале клинических испытаний вакцины, упоминал о проблемах с финансированием — и просил отсрочить его возращение в Талиг. Копию я убрал в папку к окончательно пожелтевшей, рассыпа́вшейся от времени газетной вырезке с твоей фотографией. Несколько суток я ночевал в клинике, на диване в ординаторской, чтобы не возвращаться на съёмную квартиру, в тишину, где на меня наваливался ворох мыслей и я не успевал из них выбираться. Я перепечатывал выписки, сортировал карточки, разбирал коробки с лекарствами — и старался поменьше заходить к больным, чтобы не навредить кому-нибудь своей рассеянностью. Робер поглядывал на меня с укором, но домой не гнал. Первое время у меня внутри всё сжималось, когда я заходил в административное крыло или замечал в коридорах чей-нибудь острый профиль, черноволосый затылок. Но дни шли, я всё не видел тебя, и я начал расспрашивать, уже старался лишний раз пройти мимо двери твоего кабинета, и, когда цеплял взглядом кого-то хоть сколько-нибудь похожего на тебя, во мне зудела и покалывала уже не тревога — нетерпение. Говорили, ты уехал по делам в Алвасете и не уточнил, когда вернёшься. Я сам не знал, почему так ждал тебя, почему до мурашек хотелось тебя увидеть. От беспокойных мыслей у меня всё ещё пухла голова, и как-то раз, когда я почти засыпал над бумагами, мне пришло на ум позвонить к Капуль-Гизайлям. Марианна сама сняла трубку и была очень любезна, приглашала вновь навестить их. Я пытался говорить комплименты, рассказывал какие-то пустяки про клинику, про свою стажировку, при первой возможности вставил твоё имя. Пара минут непринуждённой болтовни и — ох, как я был горд и как, должно быть, смеялась моим неуклюжим уловкам Марианна — она пообещала непременно позвонить, если вдруг услышит о тебе хоть что-то. Спустя неделю с небольшим я стоял перед дверью Капуль-Гизайлей, прижимая к груди букет тёмно-бордовых роз, на который ушла треть моего месячного жалованья. Буквально на пороге я наткнулся на ухмыляющегося Арно — видимо, назавтра половине клиники предстояло узнать, что я без памяти влюблён в прекрасную Марианну. Гостей оказалось немного, вечер был тихий, домашний какой-то. Ты почти всё время молчал, рассеянно перебирал струны, и я не решался с тобой заговорить — да никто не решался, разве что упитанный блондин, кавалер Марианны, пытался узнать твоё мнение о гайифской опере, и Марианна его одёрнула мягко, но решительно. Эх. Узнать бы, где сейчас Марианна. Ужасно хочется верить, что всё у неё благополучно, и особняк её цел, и никто её пальцем тронуть не посмел. Во всяком случае, столицу, похоже, не слишком тряхнуло… хотя, может, я слишком уж тороплюсь с выводами. Вон там, над насыпью, красно-кирпичное здание с обуглившейся стеной, с выбитыми стёклами — тессория? Куда же её перенесли… Трещины в асфальте не заделали, туда и провалиться можно. Двухэтажный мост через Данар цел, мы медленно карабкаемся на самый верх. В воде покачивается гаснущее небо, растекается сливочным кремом. Ещё чуть-чуть, и на набережной зажгутся фонари — под одним из них мы стояли тогда, он светил тускло, зеленовато. Отсюда то место не рассмотреть, но я помню: если спуститься вдоль реки, обойти старый тополь… Насыпь опускается ниже, путей всё больше, сверху тонкими штрихами тянутся провода. Крышу вокзала не видно — похоже, он с другой стороны, зато мы уже катимся вдоль платформы. Сколько же людей. Толчок — качнулись, замерли. Всё. Кто-то уже добрался. Оллария.