Поезд на юг

Рельсы уходят вдаль, туда, где ещё светло, к алой полосе над горизонтом, синеватым клочьям облаков, заворачивают за тёмную кромку деревьев. По железу растекаются красные отсветы — солнце спустилось совсем низко, не слепит, огненно-золотистые всполохи угасли, остался холодный багрянец. Когда тронемся, не будет уже и его. Весна в Олларии чувствуется куда сильнее, чем на севере — и всё же слегка тянет холодком. Я иду вдоль путей не спеша, плотнее запахиваю на груди пальто. Здесь почти никого, суета осталась позади, возле вагонов, там затаскивают по ступенькам чемоданы, проверяют билеты, машут кому-то. Я думал даже, вдруг наткнусь на знакомых: всё-таки я прожил здесь без малого десять лет. Но вроде никого не узнаю — оно и к лучшему. Возвращаться в шум и гам не хочется. Стараюсь ещё замедлить шаг, но край платформы всё равно возникает передо мной слишком быстро. Постою хоть немного, подышу. Пахнет, как всегда на железной дороге: влажные доски, смола, гарь, горячий металл — и откуда-то ещё тянет свежей сладковатой зеленью. По дальнему пути, постукивая, проползает товарняк, на тёмных вагонах белой краской густо намалёвано «уголь». Везут наверняка из Ренквахи — куда-то на юг, может, даже к тебе. А над пешеходным мостом уже зажглись круглые жёлтые лампы. Если подняться по ступенькам и перейти на ту сторону, можно выйти к остановке, а можно — в сквер Франциска и Октавии. Там я некогда ждал тебя, возле стелы со стеклянной розой, и прыгал с ноги на ногу, потому что мороз ударил аккурат под вечер, а мы договорились встретиться за полчаса до спектакля. Почему я не пошёл прямиком в театр, чтобы дождаться в тепле — кошки знают… Вечер вообще выдался — Чужому не пожелаешь: я, в общем, догадывался, что ты не разделяешь моего восхищения Дидерихом, но мне и в голову не приходило, что у тебя найдётся столько уничижительных эпитетов и для героев пьесы, и для актёров, и для рёжиссёра, и — самое обидное — для автора. Притом всё это вкрадчивым тоном, еле слышно, с выражением искреннего интереса на лице — самая придирчивая пожилая эрэа, благоговеющая перед искусством, не нашла бы к чему придраться в твоём облике и поведении, а мне хотелось пнуть тебя под креслом. Я успел четырежды по четыре раза пожалеть, что позвал тебя смотреть «Утёс Чести». Хотя, если честно, дело было даже не в Дидерихе. Просто я совершенно не знал, чего ждать от себя самого. После того вечера у Марианны, когда ты вернулся из Кэналлоа и был не в духе, я всё искал причины лишний раз зайти к тебе в кабинет и нарваться на какое-нибудь поручение: отнести документы врачам в отделение, отправить телеграмму. Ты никак не комментировал моё рвение — пока мы как-то раз не столкнулись поздно вечером в фойе. За стёклами мело, я натягивал шапку, и ты на ходу махнул мне рукой: идёмте, Окделл, подвезу вас. В машине было тепло, ты молчал, и мне говорить не хотелось. Радио поймало гитарную мелодию, я дремал под неё и думал о море, которое пока видел только в кино и на открытках. Квартиру я снимал почти в центре, и добрались мы быстро. Я прощался и благодарил, ты сказал, что тебе по дороге — и чтобы я не стеснялся, если опять будем уходить в одно время. Такое случалось реже, чем мне хотелось, и всё-таки ещё пару раз я проехался в твоём чёрном «мориске», в котором пахло кожей и чем-то свеже-фруктовым. Ты бывал разным: то молчал, разве что ронял пару замечаний, то расспрашивал меня о всяком, смеялся, рассказывал что-то своё. Один раз я брякнул что-то про дурацкий рекламный щит, который мы проезжали, а ты посмеялся не над щитом, а надо мною: дескать, вы, юноша, прискорбно невежественны и даже не узнали отсылки к полотнам Диамни Коро. Вот тут-то у меня и сорвалось с языка: вы, мол, судите, не зная, эр Алва, а я просто гальтарскую живопись не люблю. А классический театр — очень даже. На следующих выходных в Первом театре драмы дают «Утёс Чести», хотите со мной? В тот момент я не задумался о том, как это может звучать или выглядеть. А вот потом — Да, собственно, нет ничего такого в том, чтобы пригласить своего начальника вместе посмотреть пьесу. Но то, что мысли у меня крутились в беспорядке, уже было намного, намного серьёзнее. Иногда я пытался представить, как это может быть у нас. Как ты подходишь, кладёшь мне руки на плечи, притягиваешь к себе без усилия — и твои губы, тонкие, наверняка сухие и тёплые… Думать про это, на самом деле, не стоило — особенно когда я был не один: меня обдавало жаром, кровь приливала к лицу. Не только к лицу. В конце концов, ничего преступного в этом не было: за гайифские склонности у нас не преследовали ещё во времена круга Скал. Но и отношение с тех самых времён не сильно изменилось. Говорить можно что угодно, но установка «спит с мужчинами — значит, развратник, раб своих вредных привычек, легкомысленный дурак, которому нельзя доверить ничего мало-мальски серьёзного» прописана на подкорке. И ладно бы только это. Оставалось ещё одно: твоя кэналлийская кровь, и она пугала меня сильнее всего. Пугала не в том смысле, что кто-то мог бы узнать и мне пришлось бы отвечать, смотреть в глаза рыцарям Талигойи, эру Августу, матери… даже Катари. Просто — я понять не мог, что со мной не так: я ведь твёрдо знал, что межрасовые союзы противоестественны, что чужак не может быть равным и достойным партнёром для талигойца. С чужаком можно торговать, можно предложить ему выгоду — пока он достаточно силён и у него нельзя попросту забрать обратно всё, что он украл на нашей земле, можно его использовать на благо Талигойи и предложить ему какую-то цель, приманку. Можно, наверное, даже переспать с ним… трахнуть, как говорили некоторые ребята в Ордене, трахнуть и успокоиться. Но смотреть на него украдкой, пока он не видит, постоянно, каждую минуту, проходить мимо и чувствовать каждой по́рой, как тянет прижаться грудью, животом, бёдрами, пахом, коленками, подбородком, ткнуться губами в губы, хотеть целовать, лизать, прикусывать шею в распахнутом вороте рубашки, опуститься на колени, расстегнуть ширинку и вытащить тяжелый ствол, наверняка матово-светлый, с выступающими венами, рельефный, скользнуть языком по головке, взять в рот и сосать, сосать до изнеможения, а потом ткнуться лбом в бедро, тяжело дыша — и вздрагивая от того, как тёплые пальцы взъерошат волосы на макушке, хотеть лечь под него, ощущать на себе тяжесть и силу, знать, что уже не вырвешься, не захочешь вырваться, и с покорным, похабным стоном развести ноги… Словом, когда ты в антракте сказал, что король Корнелий сам проморгал переворот и ему проще было бы утопить свою корону в нужнике — ты понимаешь, почему я так взвился. После, когда мы возвращались через сквер, я уже немного поостыл. Немудрено: щёки онемели в момент, выдохи вырывались густым паром, снег скрипел под каждым шагом. Небо было высокое, чёрное-чёрное, я на ходу задирал голову и рассматривал звёзды, ноги у меня разъезжались на гладком утоптанном снегу и ты хватал меня за локоть, а потом я хватал тебя. Мы забрались в машину, я боялся, что не заведётся, а ты сказал, что «мориск» — не надорский ломовик, можно не беспокоиться. И он правда сходу ожил — зато у меня в голове, похоже, всё смёрзлось, и я не мог решить, обижаться на тебя или нет. «Что ж, Ричард, это было занятно». Ричард. Ты обратился ко мне по имени. Я был так поглощён осознанием, что чуть не прослушал, как ты сказал что-то про ответное приглашение. Вроде как ты тоже меня куда-нибудь позовёшь. И от этого мне сразу стало так хорошо — и так ужасно, я стал бормотать какую-то чепуху про то, что я, наверное, в ближайшее время буду очень занят в клинике — или ты будешь занят в клинике, не помню уже… Ты засмеялся. Веки потёр костяшками пальцев, как будто уже устал по горло. «Я думаю, Ричард, в ближайшее время у всех нас так или иначе будет немало дел, с которыми придётся справляться в самые короткие сроки. Но — я сказал, а вы услышали». Я твердил себе после того вечера, что должен собраться и успокоиться. И непременно увидеться с Катари: я ведь влюблён в неё, мне нужна именно она, а то, что к тебе — блажь, выдумка, пройдёт… Но Катари в очередной раз уехала куда-то по делам своего фонда, а через несколько дней эти мысли вылетели у меня из головы. В клинике, на улицах, в газетах, на радио твердили об одном: Рамон Алва, соберано Кэналлоа и Марикьяры, подписал соглашение о возвращении своей провинции в состав Талигойи. *** У тебя как-то спросили, почему ты не остался в армии: твоя карьера только набирала высоту, со временем ты мог стать Первым маршалом или, как минимум, командовать авиацией. Ты в ответ усмехнулся: «Первым Маршалом чего? Талига? После отложения Кэналлоа это выглядело бы весьма пикантно. А драться за Кэналлоа — красиво, но недолго. Полагаю, численность и оснащённость наших вооружённых сил ни для кого из здесь присутствующих не составляет военной тайны». Кэналлийцев и впрямь не считали серьёзными противниками, но то, что Рамон Алва так легко отказался от независимости, многих настораживало. Ждали провокаций, неповиновения, взрывов или выстрелов. В столице усилили патрули, обыскивали даже перед входом в кафе, в парк, в госпиталь — впрочем, на нашу клинику это не особенно повлияло, на скучающего солдата в серой форме у стойки регистратуры мало кто обращал внимание. Вернее, это сначала казалось, что ничего не происходит. Потом пришли за доктором Альмейдой. Альмейду я до сих помню хорошо — великан-хирург с крепкими смуглыми ручищами, из-под шапочки у него вечно торчали чёрные патлы, нянечки и медсёстры всякий раз ему на это пеняли и норовили сами дотянуться, заправить как полагается. Когда он входил в ординаторскую, она сразу ещё теснее становилась. Пациенты его побаивались, когда видели впервые. А потом он начинал с ними разговаривать, и в том, как он прикасался, нажимал и прощупывал, как задавал вопросы, шутил и вполголоса бранился на своём марикьярском диалекте, чувствовалась надёжность, доброта. Даже я со стороны это замечал, а больной — у него ведь чутьё как у зверя, сразу ощущает, с каким намерением к нему приближаются. Сказали бы мне, что Альмейда может натворить что-то незаконное — я ни за что бы не поверил. Но за ним пришла не полиция, а гимнеты из Особого корпуса — значит, его подозревали в преступлении против государства, против власти анакса… Так или иначе, сделать уже ничего было нельзя, оставалось только проводить гимнетов к Альмейде в кабинет. Так думал я и, наверное, большинство персонала клиники. Все высыпали в коридор, напряжённо переглядывались. А ты заявил капитану, что доктор Альмейда в операционной, заменить его прямо сейчас некому — и забрать его оттуда значит убить человека на столе. Помявшись, капитан согласился подождать несколько часов, пока идёт операция. У дверей оставили охрану, и капитан позволил проводить себя в конференц-зал, твоя секретарша над ним хлопотала, предлагала кофе и бисквиты — а я дёрнулся за тобой следом. Не было у Альмейды никакой операции, я видел его двадцать минут назад в кафетерии. Я пытался выяснить у тебя, что ты собираешься делать: тайно вывести Альмейду через подвал, через чёрный ход? Они всё равно без труда его схватят — только ещё и ты пойдёшь как соучастник, всю клинику перетряхнут, по допросам затаскают! И к тому же… они ведь в своём праве. Если Альмейда злоумышлял против власти, он должен за это ответить. Ты от меня отмахнулся, не слушая, но из кабинета не выставлял, и я сидел на краешке стула, слушая, как ты говоришь с кем-то по телефону на незнакомом языке. Кэналлийского я не знал, но слышал, как он звучит — это был не он. Опустив трубку на рычаг, ты повернулся ко мне, сложил кончики пальцев под подбородком — вид у тебя был задумчиво-расслабленный. «Ну что ж, юноша. Сколько времени требуется для удаления опухоли в брюшной полости — часа три? С осложнениями, допустим, четыре с половиной… Так или иначе, мы с вами успеем выпить шадди. Вы любите со сливками, верно?» «Операция» доктора Альмейды не продлилась и двух часов. К воротам клиники подъехал «мориск» с дипномерами и флажком Шадаата Южной Дигады на капоте, его пропустили прямо к парадному подъезду. Осанистый посол, родич самого шада через какое-то там седьмое колено, с двумя охранниками прошёлся по коридорам клиники и заявил, что благословенный и сиятельный шад, да будет его век долог, приболел и непременно хочет видеть у своей постели доктора Рамона Альмейду, врачевавшего его некогда при дворе. Гимнеты озадаченно переглядывались, капитан издавал один и тот же звук, как заезженная пластинка: «Э… э… э…» Посол так и увёл с собой Альмейду — он всё головой вертел, оглядывался. Искал тебя, наверное. А ты у себя в кабинете бумаги просматривал, будто и не случилось ничего. Я после этого всё никак не мог собраться с мыслями. Мне ведь совсем не было жаль, что Альмейда остался на свободе. Но то, как ты легко обошёл закон, опрокинул саму систему, которой я служил… Закатные Твари, да по какому праву кэналлиец распоряжается там, где эории молчат и выполняют приказы? Меня царапнуло всерьёз, и этот зуд никак не спадал. Мне казалось, что ты это чувствуешь, смеёшься надо мной, над моими потугами как-то проявить себя, над моей Талигойей. Мне очень хотелось выговориться, с кем-то поделиться. Я знал, что эр Август всегда меня выслушает, но на сей раз дело касалось тебя — а ты ведь помог государственному преступнику уйти. Вдруг я подведу тебя неосторожным словом? К моему облегчению, оказалось, что эр Август уже слышал о том, что произошло в клинике. «Ротозеи, бестолочи, — честил он гимнетов. — Увы, большинство людей — не более чем стадо, его можно научить лишь выполнять приказы. Взять на себя ответственность, вмешаться, поступить по-своему — такое по плечу единицам, таким, как ты, Дикон. Посол, разумеется, не имел никакого права забирать этого вашего Альмейду. Но Алва, кошкин хитрец, прекрасно знал, что это дурачьё вытянется по струнке и будет глазами хлопать: инструкций на такой случай не придумано!» «Но как Алве удалось договориться с послом?» Тебя я не решился об этом спрашивать, а эра Августа мой вопрос, кажется, заставил помрачнеть ещё сильнее. «Алва издавна роднились с морисками. Не берусь сказать, какова степень родства между нынешним поколением и морисским правящим домом, но её хватает, чтобы Алва считались неприкосновенными — невзирая на все преступления их семьи. К сожалению, ссора с шадом невыгодна интересам Талигойи — пока что. Как только наша власть в Золотых Землях упрочится…» Наверное, я должен был возмутиться. А у меня от облегчения как будто пружинка внутри разжалась — я её даже не замечал до того и только теперь почувствовал, как она давила. И сразу же кольнула вина. Я пытался совладать с собой, успокоиться — и, должно быть, упустил немало из объяснений эра Августа. «…Но сильнее всего меня удручает даже не то, с какой готовностью мориски пошли навстречу капризу Алвы. Зачем самому Алве укрывать Альмейду — вот самый важный вопрос. Поднимать дипломатические связи, устраивать побег… на такое не пойдёшь ради случайного человека. Что скажешь, Дикон?» К вопросу я не был готов совершенно — и брякнул первое, что пришло в голову: «Ну, он показал, что смеет всё. Это же Алва». Эр Август с сомнением покачал головой: «Прося о помощи, ты становишься должником — пускай даже перед своей роднёй. Алва просил о серьёзной услуге. Не сомневаюсь, он в полной мере осознаёт последствия — и всё же решился на это. В чём подозревали Альмейду, в связях с марикьярскими сепаратистами? У них есть выходы на Дорака. Я не сомневался, что за спиной Алвы стоят по-настоящему крупные игроки, но если его и впрямь направляет Дорак… в таком случае беспорядками в Кэналлоа дело не ограничится». Про Дорака я, конечно, слышал. При Фердинанде он был во власти, но отошёл от дел и перебрался за границу ещё до дриксенской войны. Официально Дорак держался вне политики, на самом деле — в его желании сместить анакса Эрнани и вернуть в Талигойю республику со слабым правительством, которое легко дёргать за ниточки, мало кто сомневался. А ещё в газетах не раз писали про сделки Дорака с Алваро Алвой, прежним правителем Кэналлоа. Твоим отцом. «Увы, Дикон, напрашивается лишь один вывод: Альмейда и впрямь входил в круг заговорщиков, и их поддерживает Алва. Возможно, лишь Рокэ от своего имени, возможно, всё семейство, включая Рамона, который уж слишком легко расстался с короной. И, учитывая, насколько серьёзно заговорщики отнеслись к аресту Альмейды… полагаю, у них далеко идущие планы». Мне стало страшно. Я же знал, чувствовал, что мне однажды придётся пойти против тебя — не на словах, по-настоящему. Знал и всё-таки надеялся, что мне повезёт… нам повезёт. Мог ли эр Август ошибаться? Предполагать самое худшее — всего лишь из-за привычки не доверять, из-за твоей кэналлийской крови… Скажем, ты просто хотел помочь своему подчинённому, другу, который когда-то сделал тебе что-то хорошее. Ну, или тебе стало его жаль… Глупо звучит, правда? Несерьёзно. Не в твоём характере. А что я мог знать о твоём характере — тогда? «Дай-то Создатель, чтобы это всё оказалось моими выдумками, старческой подозрительностью, — эр Август будто подслушал мои мысли. — Но если сепаратисты в самом деле готовят переворот, их нужно остановить. Дикон, скажи мне, в каких отношениях ты со своим начальником?» Не знаю, для чего я сейчас пытаюсь восстановить в памяти крохотные детали: выбор слов, оттенки интонаций, взгляды, мимика, жесты. Чтобы записать это всё, мне наверняка не хватит ни времени, ни бумаги, а рассказывать… Рассказывать непросто, но я, наверное, попытаюсь, если ты захочешь послушать. Если случай представится. Может, и пригодятся все эти наброски. На самом деле сейчас мне хочется вернуться к лестнице, взбежать наверх, перейти на ту сторону — и, не знаю, заночевать где-нибудь в гостинице, напиться в баре, дать кому-нибудь в морду и просидеть до утра в участке. Главное, не ехать. Не помню, чтобы я когда-нибудь раньше задумывался, как по-разному это звучит: «мне хочется» и «я хочу». Меньше часа нашей стоянки, а ведь уже совсем стемнело, только впереди, низко-низко над горизонтом, ещё виден кусочек светлой зелени — и лиловая полоса наискось. Натужный, требовательный гудок — опять проходит поезд, меня обдаёт холодным ветром, волосы на голове шевелятся. Нам тоже скоро отправляться. Пойду. Уже почти все разошлись по вагонам, но у дверей моего — какая-то суматоха. Женщина пытается протащить по ступенькам что-то громоздкое, неповоротливое, оно то и дело выскальзывает у неё из рук. И, как будто специально — это моя соседка. Узнаю хоть, в чём дело, а то, если она эту штуку попробует в купе запихнуть — как бы не пришлось нам самим спать в коридоре… *** Всё вышло не так уж плохо: увесистый предмет в мешковине, оказавшийся зеркалом, — «работа мастерской Дюфруа, молодой человек, больше вы ни у кого не встретите такой изумительной чистоты!» — удалось убрать под полку. Правда, край немного выпирает, и, если кто-то из нас случайно наступит на него… Создатель, пусть уж это будет сама хозяйка. До нынешнего момента мне удавалось выглядеть в глазах почтенной эрэа угрюмым и неприветливым, но после того, как я ей помог, чувствую, мне уже не отвертеться от задушевных разговоров — «о, вы такой милый и славный молодой человек, большая редкость, вы ведь знаете, молодёжь в наши дни… но Север всегда был крепок своими традициями, вы ведь с Севера? Надор? Я так и думала. Вы знаете, моей Луизе стоило поискать себе спутника жизни в ваших краях, но она держится за этого своего Арнольда… невоспитанный мужлан, если вы хотите знать моё мнение. И ведь они совершенно не в состоянии сами о себе позаботиться. Подмахнули не глядя подписи — Арнольду положена компенсация как пострадавшему при Та-Ракане, он согласился на землю в Ренквахе… Вы бывали в Ренквахе? Видели, что там за болота? Вот и я о том. Придётся искать толкового юриста, подавать иск — и опять мне, всё мне… Да, я ведь до сих пор не знаю вашего имени — непростительное упущение. Ричард… Ричард Окделл? О, я положительно уверена, что мы с вами где-то встречались, или же я совсем недавно слышала о вас. И лицо ваше мне знакомо. Такие благородные черты! Всё-таки что ни говори, а кровь…» Честно говоря, я побаиваюсь спрашивать эрэа Аглаю Кредон — «строго говоря, нам следовало бы носить фамилию Крединьи, ведь мы прямые потомки графской ветви» — куда она направляется. Если она едет до конечной станции, меня ждут незабываемые сутки. Всё-таки от некоторых людей трудно отгородиться. Было время, я и представить себе не мог, что когда-нибудь буду рассуждать в таком духе об эре Августе, но в тот раз, когда он предупреждал меня о кэналлийском заговоре, мы расстались не очень довольные друг другом. Эр Август ожидал, что я охотно соглашусь рассказывать ему обо всех твоих разговорах и планах — иными словами, шпионить за тобой. Я всё ещё не мог решить, как поступить, и осторожно сказал, что ты редко посвящаешь стажёров в свои дела. В ответ я нарвался на отповедь о том, что ложь — поступок, недостойный эория. Мне припомнили и визиты к Марианне, и катания в «мориске», и даже то, как ты в процедурной бинтовал мой порезанный палец — неудобно чиркнуло, по указательному правой руки, у меня всё время разматывался бинт, а ты ловко обвязал, даже карандаш держать не мешало. Не знаю, чего добивался эр Август — пристыдить меня или, может, намекнуть, что о любом моём проступке знают в Ордене и я должен вести себя безупречно. Я разозлился. Я сказал, что ложь в самом деле недопустима и я прошу за неё прощения, но тем более недопустимой я считаю слежку. Если я увижу, что Рокэ Алва делает что-то незаконное, я, разумеется, сообщу властям, как того требует долг. Но выведывать ничего не стану. Для того, чтобы раскрывать преступления, существуют полиция и Особый корпус, а я врач. Эр Август тяжело вздохнул и накрыл мою руку своей. Ему жаль, сказал он, что я понял его превратно: он ни о чём и не просит, кроме того, чтобы я был бдителен и не закрывал глаза на какие-либо странности, сомнения, подозрения, связанные с тобой, если они вдруг возникнут. Всегда лучше прийти и посоветоваться, чем промолчать. Мне стало неловко, и я поспешил уверить, что так и сделаю. Всё-таки эр Август был моим самым близким человеком в столице, и мне не хотелось его разочаровать. Эр Август простился со мной по-доброму и, пожимая мне руку, сказал, что моя прямота и открытость восхищает его и в то же время беспокоит: я порой излишне доверяюсь окружающим. «Ворон может многое тебе недоговаривать. И о судьбе Эгмонта, и о своей военной службе. Подумай, готов ли ты подставить ему спину». Подставить спину? Это вряд ли. Я только чувствовал, как у меня внутри всё ноет, в тугой узел стягивается, если я долго тебя не вижу. И как я будто проваливаюсь, лечу вниз на качелях, когда ты смотришь на меня — долго, внимательно, и усмехаешься едва заметно, а у меня внизу живота тяжелеет и сладко ноет, и тянет шагнуть вперёд, к тебе, втянуть ноздрями твой запах, уткнуться носом в волосы, мягкие, гладко-щекотные, вжаться пахом в твоё бедро и тереться, тереться сквозь слои ткани, постанывая, выгибая спину и выставляя зад, как одуревшая закатная кошка. Я замер на кончике иглы: не мог сделать шаг вперёд, не мог отступить. Колебался: перетерпеть, перегореть — да нет, попросту потянуться к тебе в машине, намотать твои волосы на кулак и либо вылететь в сугроб, хлюпая раскровяненым носом, либо целовать, кусать, пить тебя, пока дыхание не кончится. И в то же время я чуял, подспудно как-то, нутром, что это не поможет, мне будет мало. Меня утащит на дно, и я уже из этого не выберусь — сколько бы я ни твердил себе, что женюсь на Катарине, сколько бы ни повторял орденскую присягу. Выручала работа, некогда было слишком уж увязать в мыслях. На излёте зимы клинику собрался посетить Альдо Ракан, который возглавил только что созданный Талигойский институт экспериментальной медицины, и, хотя ты не ввёл в график никаких торжественных мероприятий, визита ждали с волнением, всем хотелось показать себя с лучшей стороны. Я был готов к тому, что Альдо меня не вспомнит: столько лет прошло, столько новых лиц перед ним мелькало. Но он ещё в холле махнул мне рукой — и после экскурсии по отделениям сразу же направился ко мне. «Есть у вас на что посмотреть, хорошо устроились, — тяжёлая рука легла мне на плечо. Альдо и раньше был высоким, а стал настоящим великаном — мускулистым, атлетичным, с золотистой гривой волос. Приподнимать подбородок, чтобы смотреть на кого-то снизу вверх, было непривычно, но с Альдо это совсем не раздражало. — Рад видеть тебя, Дикон! Штанцлер сказал мне, что ты здесь — и, похоже, ему это не по нутру. Что, хотел запихнуть тебя в какую-нибудь государственную клинику, где не хватает шприцов и халатов — и все только и думают, как бы не нарушить очередное дурацкое правило? — он рассмеялся. — Ты правильно сделал. Но, надеюсь, ты не собираешься оставаться тут после стажировки?» Я растерянно пожал плечами. Об этом я пока толком не думал, и мне не предлагали остаться в «Ласточке». «Ты же не из тех докторов, которые думают только о своём кармане? — Альдо вёл меня к панорамному окну, приобняв, его охрана держалась чуть поодаль, и кое-кто в коридоре с любопытством поглядывал на нас. — Слишком мелко для Окделла. Слышал о моём институте? Мне как раз нужны талантливые, со свежими мозгами. Те, кто не ограничивает себя искусственными рамками». Я, по правде говоря, был немного ошарашен. Такое предложение — от самого Альдо, взлёт, о котором я даже и не мечтал… но я ведь не готовил себя к научной работе, я собирался заниматься практикой. Альдо боком уселся на подоконник, совсем по-мальчишески, и, покачивая ногой, оживлённо объяснял мне про дриксов, которые ещё к прошлой войне готовили биологическое оружие — и уж точно не будут ждать, пока Талигойя объединит Золотые земли под своей властью, а значит, надо их опередить во что бы то ни стало… «Погоди, — я неловко вклинился, — Альдо, ты, кажется, путаешь меня с моим отцом. Это он был вирусологом». «Да? А ты?» — Альдо глянул на меня с весёлым удивлением. Кажется, он ни капли не смутился. «А моя специализация — общая физиология». «Тоже пригодится, — он похлопал меня по плечу. — В общем, Дикон, не пропадай. Когда у тебя стажировка кончается, к Летним Ветрам? Может, я и раньше смогу тебя к нам вытащить — потом подробнее обсудим. На фуршете сегодня будешь?» «Да… наверное». «Приходи обязательно. С кем ещё тут поговорить, с вашей ледышкой Савиньяком или занудой Феншо? Или с Алвой, который ни кошки не смыслит в медицине, но позволяет себе ехидничать в адрес профессионалов? До скорого, Дикон, я ещё не видел Робера — мне сказали, что он на обходе». Альдо умчался, оставив меня переваривать новости. Что ж, если и уходить из «Ласточки», то только к нему. Правда, работа на военных меня никогда особенно не привлекала, но… с другой стороны, так я и впрямь мог сделать что-то полезное на службе Талигойи. В Ордене ни до чего серьёзного меня пока не допускали, а наши молодёжные отряды, маршировавшие на демонстрациях и громившие по вечерам гоганские и кэналлийские кварталы, вызывали у меня разве что недоумение. А Альдо доверял мне, и я был ему нужен. О его предложении я решил пока никому не говорить. Решение было не самым простым: мне очень хотелось спросить совета эра Августа… но, судя по тону Альдо, между ними, похоже, случилась какая-то размолвка. Не то что бы я опасался, что эр Август может быть не до конца объективен… скажем так, я не хотел ставить его в неловкое положение. А ещё было бы здорово увидеть твоё выражение лица — если я сказал бы, что ухожу работать с сыном анакса. Сверкнули бы твои глаза, поджались бы губы? Бросил бы ты что-нибудь колкое, цепляющее, или небрежно провёл ладонью в воздухе — идите, юноша, отпускаю вас? Но, упоминая при тебе хоть что-нибудь, связанное с анаксией, с Орденом, с моей службой, я чувствовал, что ступаю на очень тонкий лёд. Я пытался обходить его сколько было в моих силах. Иногда, казалось, ты сам меня подначивал, и сдерживаться получалось с трудом. «Покажите мне врача, который всерьёз, не для виду, поддерживает теорию о том, что кровь эория хоть сколько-нибудь существенно отличается от крови потомка марикьярских крестьян. Я сам порву его диплом». «Самый глупый способ распорядиться своей жизнью — пожертвовать ею ради кого-то или чего-то… какой-нибудь бесконечно благородной цели. Ну, а самая глупая из благородных целей — процветание того куска земли, на котором ты обитаешь, и который зовётся Отечеством, La Patria или ещё как-нибудь красиво. Из него так или иначе будет пить соки горстка власть имущих, и жертва пойдёт на пользу исключительно их интересам… Впрочем, если говорить о способах распоряжаться чужими жизнями, эта цель становится ещё менее значимой». Доктор Савиньяк как-то раз в ответ на это иронически прищурился: «А разве не в этом суть службы в армии, полковник Ворон?» «А на кой кошкин ляд, по-твоему, я из неё ушёл?» Ты рассмеялся, и Савиньяк смеялся, а я вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь, чтобы не сорваться. Я твердил себе, что ты не виноват, ты родился кэналлийцем, и ты не можешь осознавать, ощущать того, что так важно для меня, и вам, возможно, Талигойя и впрямь кажется захватчиком — пока вы не склонитесь, не признаете свою вину, и тогда мы сможем жить в мире… Честно говоря, я с трудом себе это представлял. Никакого мира не могло быть между нами — и всё-таки ты улыбался мне, поддразнивал, всё так же подвозил меня домой, если мы оба задерживались. Как-то раз ты позвал меня в шаддейню — «надо же мне наконец выполнить своё обещание, юноша». Был уже самый конец Зимних Молний, ждали потепления, а вместо этого мело так, что сдувало, и в шаддейню мы ввалились по уши в снегу. Мы сидели на диванчике, почти соприкасаясь бёдрами и локтями, ты перелистывал меню, а я смотрел на твои пальцы, длинные, крепкие, как на них ободки колец поблескивают. Пахло крепким шадди, корицей и ванилью, деревом, я грел руки о чашку и тянул мелкими глотками, а ты отпил сразу много, у тебя на губах пенка осталась — я приподнял руку, показал на себе, и ты промокнул салфеткой. Пальцы у меня подрагивали. Я сбежал умыться холодной водой, прийти в себя, и, пока мыл руки, за спиной в зеркале возникла твоя фигура. Обернуться я не решился, так и стоял, а ты подошёл почти вплотную, поддел носом мой затылок и подул мне в волосы. Руки твои поднырнули мне под свитер, плотный, шерстяной — мне уже становилось в нём жарко, спина была влажной, ты водил по ней прохладными кончиками пальцев, медленно, мягко, обводил лопатки, легонько нажимал на позвонки, добирался до рёбер, груди, живота, и меня пробирало мурашками. Я вздрагивал, прогибал спину, тянулся к твоим ладоням, гладким, твёрдым, а потом извернулся, вытянул шею и ткнулся тебе в губы. Они были горьковато-сладкие, тёплые, я их вылизывал, пробирался языком в рот — и охнул, когда твой язык тронул мой, ладонь легла мне на затылок, оттянула волосы, и уже ты целовал меня, вжимая поясницей в раковину. Я елозил бёдрами, постанывал, так мне сладко было, так горячо и невыносимо мало — кажется, я бы расстегнул штаны прямо там, не добравшись даже до кабинки. Ты положил мне руки на плечи и медленно отодвинул, скользнул пальцами во взмокшие волосы у меня на затылке, перебирая, успокаивая. «Ричард». Я пробурчал или промычал что-то в ответ. «Здесь даже двери толком не закрываются». Я всё ещё не мог вернуться в реальность, в голове у меня плыл туман. «Я не хочу, чтобы ты, очнувшись, в ужасе побежал к Штанцлеру и он пудрил бы тебе мозги рассказами о том, как я совращаю, закалываю и расчленяю юных стажёров. Давай так. Ты берёшь время подумать — столько, сколько тебе надо. Если решишь — приезжай вечером ко мне, можешь даже без звонка. Но это решение будет означать, что ты хочешь спать со мной, осознаёшь возможные последствия и готов к ним. И всё это касается только тебя и меня — не твоих рыцарей, ни «Ласточки», ни Талигойи, ни ещё каких-нибудь призраков у нас в головах. Ты и я, Дикон». Я машинально кивнул. Ты смотрел на меня, глаза у тебя были тёмные-тёмные. Мы долго так стояли — кажется, кто-то входил, выходил. Потом вернулись — шадди уже остыл, вкуса в нём не было. Когда я добрался домой, меня уже накрывало паникой: одурел, забыл обо всём, чуть не поддался, как же Катари, как же мои обещания, моя присяга?! Потом я забрался в кресло с ногами, накрыл голову сцепленными ладонями и сидел так какое-то время, мерно покачиваясь вперёд-назад. Эту штуку мне когда-то подсказала Айри: ритмичное дыхание и движения успокаивают, и уже можно рассуждать. А мне и рассуждать, в общем-то, было не о чем, я просто носился все эти месяцы по замкнутому кругу и каждый раз приходил в одну и ту же точку. К тебе. Пора было перестать бегать. Для очистки совести я взял себе отсрочку до послезавтра: выждать, вдруг ещё что гениальное осенит. Через день я собирался приехать к тебе. Я приехал бы — если бы не звонок Катари. *** Катари полусидела на софе, неловко откинувшись на подушки. Ворот её темного халата был распахнут, чтобы не причинять ей неудобств, и мой взгляд волей-неволей возвращался к тугой белой повязке, стягивавшей её плечо. Она была бледна, распущенные волосы падали ей на плечи — она выглядела ужасно хрупкой, беззащитной, у меня внутри всё ныло от тревоги за неё. И эр Август был подавлен. Катари сказала, он пришёл, чтобы поддержать её, но, похоже, у него самого прихватило сердце: в комнате стоял резкий запах кошачьего корня. «Звери, — бормотал он, — ызарги. Стрелять в детей, в школьниц…» Меня передёрнуло. Мне уже кратко обрисовали, что произошло, и я не мог не представлять себе, как Катарина с двумя девочками выходит из здания Фонда, спускается по ступеням — и щёлкают выстрелы, во все стороны летит мраморная крошка. Девочки кричат, Катарина пытается утянуть их на ступеньки, прикрыть собой — и вскрикивает от боли, от страха, порванный рукав пальто темнеет, из-под него скатываются густые тёмно-красные струи… «Их задержали? — голос у меня дрогнул. — Тех, кто стрелял». «На месте взять не смогли, — эр Август поджал губы, — вышли на них через несколько часов, по описаниям очевидцев. Мерзавцы успели скинуть оружие». «Я не могу поверить, — Катари слабо подала голос, — может, вышла какая-то ошибка, у них была другая цель…» «В квартире, где они прятались, нашли листовки. В том числе те, где обвиняют «Белый гиацинт» в сборе информации для Ордена, где угрожают тебе». «Я видела… полиция их срывала со стен Фонда. Но стрелять… Дженни всего пятнадцать, Ренате четырнадцать…» «Детей не жаль ни стрелкам, ни их хозяевам». Эр Август медленно, тяжело повернулся в кресле, взглянул мне в лицо, и за рёбрами у меня что-то сжалось. Я чувствовал, что он скажет, я заранее не хотел верить. Катари, будто почувствовав моё напряжение, накрыла мою ладонь своей, прохладной. Я благодарно пожал её пальцы. «Один из стрелков до сих пор стоит на том, что они только распространяли листовки, не брали в руки оружия и в толпе оказались случайно. А вот второй оказался разговорчивее: не только признал вину, но и рассказал, кто с ними связывался и отдавал приказы. Некто по кличке «Соро» — Особый корпус уже установил его настоящее имя, Карлос Молина». Эр Август остановился перевести дыхание, потянулся к бутылке с водой. Я налил ему в стакан, поискал ещё один, для себя: в горле у меня сохло. «Так вот, этот Молина поначалу отпирался, но в корпусе служат профессионалы. Они вытянули из него ниточку к организатору». «И нашли его?» «Нашли. Он и не скрывается. Это Хуан Суавес, ему принадлежат несколько аптек в городе. Думаю, вы в «Ласточке» так или иначе имеете с ним дело». Я кивнул. «Его, конечно, вызовут на допрос. Но уверен, что он предъявит непробиваемое алиби, отобьётся от подозрений в связях со стрелками или свалит всё на них. Суавес — человек Алвы, тронуть его — значит, тронуть самого Алву, а ты помнишь, что Алва устроил вокруг ареста Альмейды». Мне почему-то вспомнилась моя соседка по лестничной площадке. В одну ночь она просто исчезла: вечером я помогал ей занести тяжёлые сумки с продуктами, а потом дверь квартиры неделями стояла закрытой, и в окнах не было света. Я попробовал расспросить других соседей — мне коротко бросили: «Забрали её, болтала много». Не припомню, что такого особенного она болтала — но этот Суавес явно был опаснее её, а за ним пока никто не собирался зайти посреди ночи. Я уже ни в чём не был уверен. Мог ли ты отдать приказ стрелять в женщину, в детей? Для чего, ради устрашения? По приказу Дорака? Или ты попросту подпитывал бунтарей деньгами, позволяя им творить всё, что вздумается, — пока ты добивался каких-то своих целей? Как бы я хотел убедить себя в том, что не могло такого произойти, что это не ты. Но я помнил, что ты говорил о войне. Ты, а не кто-то другой, разбомбил госпиталь с ранеными, и не благодаря тебе мой отец не погиб там… погиб не там… Но разве ты бы не попытался избежать бессмысленной жестокости? Ты много раз говорил — и тогда, и уже потом — что я совершенно не умею прятать ни то, что думаю, ни что чувствую. Я сердился, буркал, что, мол, ничего подобного, но эр Август, должно быть, в тот момент тоже многое прочёл по моему лицу. Когда он засобирался уходить, оставляя Катари на моём попечении, он попросил меня на минуточку выйти с ним в коридор. «Дикон, — тихо, с натугой произнёс он, натягивая сапог, — ты, конечно, вправе попробовать поговорить с самим Алвой. Удержать тебя от этого я не могу. Но подумай вот о чём: если допустить, всего-навсего допустить, что наши предположения верны… как, по-твоему, поступит убийца, которого спросят о его преступлениях? Хорошо, если он сочтёт твои догадки не стоящими внимания. Но такие, как Алва, аккуратны, они предпочитают вовремя зачищать следы. Будь осторожен, Дикон. Хотя бы дай мне знать, если решишься на что-то рискованное». *** Теперь я точно знаю: он ждал. Расскажу я тебе или нет. За несколько дней я так и не добрался ни до твоего дома, ни до кабинета. Боялся ли я всерьёз, что ты решишь убить меня… не знаю. Я чувствовал, что рассказать — значит отступиться от своих. От Талигойи, от Ордена, от идеалов моей семьи, от памяти отца. После выходных, убедившись, что я не начал играть на твоей стороне, эр Август позвал меня к себе. «Ричард, — сказал он, — скрывать не буду, положение трудное. Расследование заходит в тупик, как я и ожидал, а донесения мы получаем крайне тревожные. Алву нужно убрать из столицы, из Талигойи — иначе мы рискуем получить резню. Самую настоящую партизанскую войну, как в Сенье, — он положил передо мною газеты, придавил ладонью. — Герилья, так они это называют. Ты взгляни, взгляни на фотографии… ты молод, Дикон, ты крепче, а у меня сердце не выдерживает». Я взял верхнюю, развернул. Фотографии были мутными, на них трудно было что-либо толком рассмотреть — но трупы на улицах вызывали угнетающее впечатление. «Если это всё случилось по вине Алвы, его нужно судить», — сказал я. Я не знал, что ещё сказать. «У Ордена пока есть только косвенные доказательства, — эр Август поморщился, — и их можно выкрутить как угодно. Нам нужна причина, основательная, увесистая причина избавиться от Алвы. Ты готов помочь? — он взглянул мне в лицо прямо, открыто. — Дикон. Ты присягал Талигойе на верность. Талигойя смотрит на тебя». Не вздрогнуть, не отвести взгляд было трудно. «Если доказательства, как вы говорите, можно выкрутить, — я сглотнул пересохшим горлом, — значит, есть вероятность, что вы накажете непричастного». «Не будет наказания, — эр Август устало покачал головой. — Алву арестуют, и через несколько часов придёт запрос из посольства. Мориски потребуют, чтобы арестованного, принадлежащего по крови к правящей династии шадаата, передали им. Запрос передадут в Совет Эориев, и его неизбежно одобрят: приказ анакса — не допускать обострения отношений с Багряными Землями». Я молчал долго. Пытался рассуждать, но мысли путались, и наконец я спросил, какой помощи ждут от меня. Эр Август указал взглядом на чистый лист бумаги, лежавший на столе. «Вот это. Ты наденешь перчатки, положишь его Алве в бумаги, и, в идеале, убедишься, что Алва притронулся к нему. Всё равно — перекладывал с месте на место, писал на нём что-то, расписывал ручку. После этого позвони по номеру — не записывай нигде, запомни — и не говори ничего, просто дождись, пока снимут трубку». «Это ведь… не отравлено?» «Нет, — эр Август устало вздохнул, — никакого вреда здоровью эта бумага не нанесёт. Там текст, написанный невидимыми чернилами. Шифрованный, разумеется, и шифр как раз такого уровня, чтобы специалисты корпуса поломали голову, но не разбили лоб об него. Ни о чём не беспокойся, Дикон. Тебе не придётся давать показания, и твоё имя нигде не всплывёт. Алву заберут мориски, и он уже не сможет вернуться. У Талигойи станет одним врагом меньше». Помолчав, он обошёл стол, присел на диванчик рядом со мной. Так мы и сидели, бок о бок, как у нас в «Ласточке» — родственник рядом с больным. «Итак, Дикон. Твоё решение?» *** На следующий день я хотел уйти из клиники пораньше, но возможности не представилось: готовились не то к проверке, не то к какой-то аттестации. С самого утра тебе несли бумаги на подпись, ты был хмурый и раздражённый, и, когда я в очередной раз протиснулся в дверь со стопкой, ты поморщился, не убирая трубку от уха, прижал её ладонью: «Юноша, вы опять? Стажёр вы или посыльный?» Я осторожно опустил документы на стол, поколебался, уйти или подождать, и ты махнул рукой в сторону стульев. Я сел. Ты коротко и язвительно распрощался со своим собеседником — кажется, речь шла о поставках лекарств. Положил трубку на рычаг, прикрыл глаза и с силой провёл кончиками пальцев от висков к переносице. «Скука. Какая же всё это скука, юноша… Не то чтобы я верил в существование души, но я охотно заложил бы Леворукому что-нибудь ценное за возможность хоть немного встряхнуться». Я пробормотал что-то насчёт того, что такие желания могут быть опасны — и, кажется, немного поднял тебе настроение: над суевериями ты всегда любил посмеяться. Но смотрел ты всё с тем же хищным выражением — будто примеривался, как цапнуть. «Вы сейчас наверняка думаете о другой скуке: когда не знаете, куда себя приткнуть, как убить свободное время. Довольно пошлое затруднение, и избавиться от него не так-то трудно. А вот когда возможностей приложить свои силы у вас более чем достаточно, но ни одна из них не принесёт толкового результата, и это всё тянется, тянется, тянется, и вряд ли как-то изменится в обозримом будущем… — Ты рассмеялся, массируя пальцами веки, и, когда вновь открыл глаза, я уже не видел в них ни злости, ни досады. — Желать вам такого, пожалуй, не стану». Ты придвинул к себе стопку, проглядел и размашисто подписал несколько листов, а я смотрел пристально, пытался запечатлеть взглядом твою черноволосую макушку, прикрывшие виски и скулы длинные пряди, широкий белый лоб, горбинку носа и его наморщенный кончик, чуть втянутую нижнюю губу. Разумеется, ты почувствовал мой взгляд, поднял голову. Меня кольнуло каким-то тоскливым страхом, я попробовал улыбнуться — наверняка вышло нечто крайне неестественное, но ты как ни в чём не бывало улыбнулся в ответ. «А знаете, юноша, хватит нам киснуть в четырёх стенах. На набережной почти сошёл снег, Хорхе говорит, на яблонях уже почки зеленеют. Работа не ызарг, подождёт». Ты поднялся, достал из шкафа пальто — чёрное, кашемировое, мягкое, несколько раз во время наших прогулок я украдкой к нему прикасался. Повернулся ко мне: «Дикон, ты со мной?» Я кивнул молча. Ветер был уже совсем весенний, солнце то пряталось за тучи, то било в глаза. Ты шагал легко, пружинисто, и мне как будто стало легче дышать. По Данару, освободившемуся ото льда, бежала рябь, из-под моста к дальнему берегу наискось выплывали утки, покрякивали — резкие звуки далеко разносились над водой. Ты влез коленями на скамью, перегнулся грудью, разглядывая, — твои волосы лезли мне в лицо, а я не отодвигался, только осторожно отводил их ладонью. Посреди аллеи я заметил мороженщика с лотком — подтолкнул тебя под локоть, мол, вот же глупость, кто сейчас станет горло студить. А ты как ни в чём не бывало направился к нему, попросил шоколадное с вишней, и тогда уж я взял пломбир с ванилью. Вкуса я толком не чувствовал, было холодно и от мороженого, и от ветра, и оттого, что я поторопился оставить дома перчатки. Хотелось горячего горького шадди. Ты ел медленно, с удовольствием, аккуратно промокая губы салфеткой, и меня опять раздирало, что-то едкое и болючее разбухало внутри. Я прочистил горло и услышал собственный осипший голос: «Тебя правда не могут посадить в тюрьму в Талигойе?» Ты глянул озадаченно, вроде как задумался. На лбу глубже прорезалась складка. «Скажем так, упрятать меня за решётку трудно. А с какой целью ты интересуешься? — твои глаза блеснули озорством, ты прищурился — мягко, по-мальчишески. — Хочешь выведать секрет, как же всё-таки это сделать?» Перевести всё в шутку я уже не мог. И молчать не выходило. «Тебя сегодня арестуют. Найдут в твоём кабинете, в «Ласточке»… улику». «Даже так? — брови взлетели высоко, рот насмешливо скривился. — Вот это проворство, юноша. Не ожидал так скоро». Хочешь — смейся, но меня по-настоящему царапнула обида: выходит, ты ждал? Ждал, что отступлюсь, не поверю — и сам мне не доверял? «Если ты… если тебе могут навредить, лучше уехать…» — я что-то бормотал, запинаясь. Только что мне было холодно — а теперь я взмок от макушки до ступней. «Не думаю, — ты смотрел всё так же колко и весело. — Впрочем, ваша попытка предупредить меня весьма… примечательна. Прогуляемся ещё, или вам нужно переварить впечатления?» Я сказал, что мне лучше сейчас поехать домой. До конца аллеи мы шли молча. У неработавшего фонтана ты остановился, повернулся ко мне. Я не решался произнести какое-нибудь дежурное «до свидания» или патетичное «прощай», ждал, что скажешь ты. «Знаешь, когда я осознал, что ты мне интересен?» Я сглотнул. «Когда я… про отца?..» Ты мотнул головой. «В самые первые дни. Когда ты вломился ко мне во время совещания и притащил с собой рыдающую кагетку. Я понял, что твой характер совершенно не умещается в шаблон, который я на него накладывал». Я помнил кагетку, смуглую, с огромными тёмными глазами — она размазывала слёзы по щекам и, давясь, твердила, что её дочери повсюду отказали в операции из-за расовой квоты. Охрана не пускала её к тебе, она причитала на весь холл — я был злой, ухватил её за руку и повёл в конференц-зал… я ещё думал, что на этом моей стажировке конец, я уже успел нарваться на разнос от тебя тем утром. Но там, у фонтана, я совершенно не мог мыслить связно — и не понимал, о чём ты говоришь. Мы постояли ещё. Ветер царапал, холодил шею и забирался под ворот — я неловко переступил с ноги на ногу и вздрогнул, когда ты шагнул назад. «Ну, пока», — ты легко повернулся и зашагал к воротам парка. Я смотрел, как твоя фигура в чёрном удаляется, сливается с толпой у выхода и вновь возникает — уже за кованой изгородью, как к тебе подходят двое, один из них что-то говорит и ты пожимаешь плечами. Меня толкнуло под рёбра, я зашагал к воротам, быстрее, быстрее, переходя на бег, понятия не имея, зачем, что я собираюсь делать. Но когда выскочил, озираясь, — никого уже не было. *** Потом понемногу улеглось, успокоилось. Я напоминал себе, что поступить иначе было нельзя. И, если ты и впрямь был виновен, с тобой обошлись намного мягче, чем ты того заслуживал, а если нет… всё равно ты оставался опасен для Талигойи. А значит — для всего, во что я верил. В «Ласточке» первые дни только и говорили, что об обыске в твоём кабинете, о твоём исчезновении. Гадали, арестован ты или успел скрыться. Потом пошёл слух, что тебя высылают из страны, и разговоры поутихли — ненадолго: ещё через пару недель всех всколыхнула новость о том, что клинику переводят в собственность государства. Кое-кто ушёл, в том числе оба моих куратора — Робер и профессор-мориск. Мне тоже не хотелось оставаться. Эр Август убеждал, что в обновлённой «Ласточке» я буду на своём месте, на все лады расхваливал Людвига Килеан-ур-Ломбаха, которого направили к нам директором. Килеан был из Людей Чести, состоял в Ордене и был давним другом эра Августа. А мне не нравилось его худое желтоватое лицо — будто голый череп обтянули кожей, не нравился бесцветный голос и болезненная страсть ко всякого рода отчётам и докладам. Представить его на твоём месте у меня не получалось. По правде говоря, и к самому эру Августу я начал ощущать неприязнь. Может, мне попросту не хотелось видеть его и вспоминать о нечестном, хоть и необходимом поступке, связывавшем нас. А может, мне уже казалось, что в его внимании, в заботливых расспросах проскальзывает что-то неискреннее, липко-приторное. Впрочем, через пару месяцев после твоего ареста он сам предложил мне ознакомиться с выдержками из материалов дела, для которых было достаточно моего орденского допуска. Будто чувствовал, что мне это нужно. Мне дали час на пять томов, минут через десять у меня заломило в затылке от повторявших друг друга справок и рапортов. Но среди бумажного хлама были и протоколы допроса свидетелей — кэналлийцев и талигойцев — с подробными рассказами о боевых отрядах, подчинявшихся тебе лично, о закупках оружия, о том, как ты подкупал чиновников, шантажировал фабрикантов, как сам писал текст листовок. Был протокол обыска на конспиративной квартире в Нохе, откуда вынесли радио, шифровальную аппаратуру, печатный станок. Выходило так, что после твоей высылки посыпалась вся система — кто-то сбежал, из остальных Особый корпус вытащил подробные показания. Эр Август не ошибся, в Ракане действовали кэналлийские заговорщики. И, похоже, он всерьёз опасался, что ты рано или поздно попытаешься вернуться и снова строить то, что мы опрокинули с таким трудом. Эр Август уверял, что гордится мною, что я способен сделать блестящую карьеру, но для этого я непременно должен остаться работать с Килеаном, в прямом подчинении Ордена. Очевидно, в «Ласточке» мне была уготована роль мальчишки у Ордена на посылках, эдакого безотказного мастера на все руки. Пару раз эр Август заговаривал со мной об Альдо, о том, что он совсем ещё молод и его уверенность в себе, его смелые идеи не вполне подкреплены знанием и опытом. Я кивал по привычке и не торопился рассказывать, что ещё пару недель назад связался с Альдо и попросил о назначении — так скоро, как только возможно. В начале Весенних Молний я досрочно завершил стажировку и стал научным сотрудником Талигойского института экспериментальной медицины. Можно было отмечать и прощаться, а выходило так, что и не с кем. Арно куда-то пропал, не то уехал, не то всё-таки нарвался на неприятности. Я с ним толком не говорил после обыска, не знал, что у него в планах, и выведать хоть что-то полезное у Лионеля мне не удалось. Курс у нас вроде был дружный, а после выпуска я кроме Арно мало с кем общался. От Берто вестей не было, Паоло, кажется, арестовали несколько месяцев назад, Норберт и Йоганн варили тинту у себя в Катерхаусе и аккуратно присылали открытки на каждый Излом. Не Спрута же мне было тащить в трактир. А Катари… Я несколько раз даже заходил в ювелирные магазины, присматривал обручальный браслет, думал, что скажу и как. В итоге, когда она соглашалась со мной куда-нибудь выбраться, я смотрел на её тонкие пальцы, изящную открытую шею, пепельные волосы и думал, как она хороша, и ничего во мне не отзывалось. И она, кажется, больше думала о чём-то своём — а когда я наконец сказал, что ухожу из «Ласточки», расхохоталась в голос, назвала меня умным мальчиком и походя припечатала эра Августа таким площадным словцом, что меня покоробило. Сам эр Август принял новость о моём уходе любезно и сухо, как я и ожидал. Почти таким же тоном со мной по телефону разговаривала мать — видно, он и на сей раз успешно склонил её на свою сторону; а Айри и вовсе тараторила в трубку что-то бессвязное про Та-Ракана и его цепных псов — я рявкнул, чтобы она не вздумала больше такого повторять, и бросил трубку. Словом, я обошёлся без торжеств, зато на новом месте освоился довольно быстро. Вместо Килеана, его заместителей и прочего начальства надо мной теперь был один Альдо, и общался он со мной запросто, по-дружески — невиданная мною прежде свобода. Как я и полагал, большинство наших проектов было связано с военными нуждами. Мне Альдо сразу предложил исследование возможностей человеческого организма: в первую очередь о нём просили лётчики, которых готовили к вылетам в Дриксен, к экстренным приземлениям в горах, в лесу, на воду. Я взялся за эту работу и почти год зарывался в теоретические выкладки, проверки, доклады лётных частей. Военных интересовало, какие перепады давления и температуры может выдержать здоровый, тренированный мужчина, как долго он может обойтись без пищи и воды, возможно ли солёной водой заменить пресную — в случае катастрофы над морем. Из этих вопросов я выбрал несколько приоритетных — и начал переходить к практическим исследованиям, к испытаниям на добровольцах. В основном это были солдаты резервных частей. Не все из них подходили по состоянию здоровья — таких я отсылал обратно. Чтобы не нанести организму непоправимый вред интенсивными перегрузками, необходимо было жёстко следовать составленному моим отделением протоколу. Периодически я запрашивал данные наших микробиологов, токсикологов — и наткнулся на странные записи. Я пошёл с этими записями к Альдо и спросил, верно ли я понял, что речь идёт об экспериментах на людях со смертельным исходом. И если я не ошибся — сообщал ли кто-то в полицию? Альдо рассмеялся и хлопнул меня по плечу. «Полиция в курсе, Дикон. И Особый корпус. Те, о ком идёт речь, были приговорены к смертной казни или пожизненному заключению. Убийцы, насильники, заговорщики и тому подобная дрянь. Мы лишь выпросили у анакса разрешение привлекать их к исследованиям, чтобы они хоть так послужили Талигойе — вместо того, чтобы государство тратилось на их казнь или многолетнее содержание. Жизнь за жизнь — разве это не справедливо?» Я не сразу нашёлся с ответом. В словах Альдо, как мне казалось, было здравое зерно. И всё же… это ощущалось неправильно. Тревожно. «Подумай о сотнях, тысячах жизней, которые мы сможем спасти, Дикон. Невинных жизней. Если бы я мог, не знаю, призвать выходца и провести все эти исследования на нём… Но мы ведь не в сказке. Эксперименты на животных не дадут полной картины, а с добровольцами нам приходится останавливаться слишком рано». Я колебался, и Альдо охотно дал мне время на размышление. В то время он формировал внутри института Четвёртый отдел — предполагалось, что этот отдел будет заниматься исследованиями особой важности и ему повысят финансирование. Под него строили отдельный научный городок, в Гальтарах, на месте старой столицы Золотой Анаксии. Альдо собирался перевести туда и меня — если я соглашусь продолжить работу. Думал я несколько недель. С точки зрения целесообразности Альдо, безусловно, был прав, с точки зрения медицинской этики… Что ж, выходило так, что я должен был выбирать между верностью присяге, указывающей: «Талигойя превыше всего!», и клятве врача. Так или иначе я становился клятвопреступником, и я попытался выбрать то, что, как мне казалось, могло принести больше пользы. Я пришёл к Альдо и сказал, что не возражаю против проведения экспериментов на осуждённых к смертной казни или пожизненному заключению — с отступлением от стандартов допустимого, но по возможности наиболее щадящими методами. Альдо, конечно, согласился. Через полтора месяца мы с ним были уже в Гальтаре, и меня ждал большой практический этап моего первого исследования.