Поезд на юг

Бывает странное: вроде и нет никакой опасности, ничего не случилось, а сердце вдруг начинает биться быстрее, во рту пересыхает, кончики пальцев немеют. Это не страх, ещё не страх — но будто предупреждение: что-то не так, остановись, внимательнее. Будто комар зудит: тоненько, едва уловимо, не настолько близко, чтобы отчётливо расслышать, понять, в чём дело, и успокоиться, но всё же достаточно ощутимо, чтобы насторожиться. И вот — отрываешься от своих дел, вертишь головой, вслушиваешься, озираешься. Моя соседка давно уже беззаботно спит, завернувшись в одеяло, а мне всё кажется, будто она в своей болтовне упомянула что-то важное. Что-то, что я пропустил мимо ушей — а оно всё-таки ковырнуло меня и мешает уснуть. Я приподнимаюсь, дотягиваюсь до бутылки на столике, жадно глотаю тёплую воду. Простыня перекрутилась, сбилась на пол, вторая, которой я укрывался, и вовсе под полкой. Достаю, кое-как расправляю. Отвожу занавеску, смотрю в окно. Темнота, короткие всполохи фонарей. Вдалеке мерцает красная точка — должно быть, огонёк на смотровой вышке. Не хочется ложиться опять и вертеться без сна на узкой полке. Надо подышать. Я сую ноги в тапочки, тихо выхожу в коридор. Никого, все двери закрыты, лампы едва светят. Прохожу в конец вагона, тяну на себя тяжёлую ручку, и форточка со стуком откидывается. Меня обдаёт прохладным влажным ветром, мокрая спина вмиг покрывается мурашками — не простыть бы. Холодно-зелёный блик — впереди светофор. Зелёный — значит, свободно, перед нами чистый путь, и мы, похоже, набираем скорость. Меня слегка покачивает, я кладу ладонь на поручень. Не о чём беспокоиться. О чём она могла сказать — о Рыцарях, о Гальтаре? Вычитала в газетах? Ну и пускай себе читает, даже если вспомнит имя или лицо — это уже не имеет значения… А если не из газет? Вряд ли, не похожа. Но даже если и так… Раз уж Гальтара так упорно лезет мне в голову, надо попробовать записать. Или зарисовать. Эти листы я точно тебе не покажу, незачем, но всё-таки, вдруг тебе окажется нужно… Словом, вот она, Гальтара, старая, красно-песчаная, над пересохшим руслом реки. От былых веков ничего не осталось — кроме подземных катакомб, но мы в них не очень верили, хотя в свободное время кое-кто и выбирался их поискать, хорошенько хлебнув касеры. Нас было чуть больше полусотни, не считая обслуги и охраны — почти все не старше тридцати, Альдо с самого начала говорил, что верит юным. С кем-то вместе я учился, кого-то помнил по Ордену, например, Колиньяра. Нас расселили по жилым корпусам — по этому поводу было много склок, одни жаловались, что на нижних этажах невыносимо душно, другим не нравился вид из окна на полигон или на забор с «колючкой». С лабораториями было то же самое, тут уж и я сцепился с Колиньяром и его токсикологами. Не помню, что именно мы не поделили, но Альдо здорово повеселился, когда я пришёл к нему жаловаться. Помещение, которое я выбрал, осталось за мной, и Колиньяр ехидно шипел мне в спину о «любимчиках». Территория была большая, и мне поначалу казалось, что всё организовано ужасно бестолково. Но вскоре я уже ориентировался без труда: справа от лабораторий и палат — жилые корпуса, склады, танцплощадка, прямо — выход к воротам и посту охраны, налево — выложенная гравием тропинка вела к домикам семейных, а если свернуть, можно было выйти к столовой и к ещё одному забору с колючей проволокой. За ним было несколько обособленных корпусов, на плане они значились как склады. Там содержали заключённых — до тех пор, пока они не попадали непосредственно к нам в лаборатории. Некоторые мои коллеги начали работу с первых дней, у меня же не было такой возможности: практически у всех заключённых была в той или иной степени выражена дистрофия, многие с трудом держались на ногах. Проводить эксперименты над таким материалом не было смысла. Я отобрал тех, кто, на мой взгляд, имел наибольшие шансы восстановиться в ближайшие недели — опять не обошлось без конфликта с Колиньяром и Кавендишем, мы, похоже, в свободное от работы время только и делали, что переругивались из-за ресурсов. Диетой и физической активностью моих подопытных в основном занимались ассистенты — я лишь контролировал; таким образом, я оказался среди тех, кому некуда было приткнуться. Развлечений в Гальтаре было мало: танцы в конце недели, обыкновенно заканчивающиеся попойкой, более-менее разрешённой, запрещённые попойки в будни, обычно у кого-нибудь в комнате. Первое время старались не шуметь, держали наготове одеяло, чтобы спрятать бутылки, если кто-нибудь придёт проверять, потом поняли, что на это смотрят сквозь пальцы, и понеслось. Утром, с ломящим затылком и распухшими веками, мы выскакивали на построение, салютовали флагу и разбредались по кабинетам. Через час-другой, более-менее придя в себя, те, кому было чем заняться, отправлялись в лаборатории, а другие убивали время. Альдо периодически звал меня и ещё пару человек понаблюдать за его экспериментами. Он курировал токсикологов, так что у меня было более чем в достатке возможностей видеть судороги, рвоту, удушье, изменение цвета кожных покровов — от синюшного до лимонно-жёлтого. Насколько я понимал, проверяли возможности модифицированных боевых отравляющих веществ — Альдо с удовольствием комментировал свои действия, отвечал на вопросы, объяснял, почему то или иное сочетание ядов вызывает именно такую реакцию в организме. Пытаюсь припомнить, что я чувствовал тогда… по-моему, ничего. Вернее, как бы уточнить… Не то «ничего», которое означает «ничего особенного, всё как обычно», а именно пустоту. В первые дни было муторно, тянуло ухватить Альдо за руку и рявкнуть «хватит!» Но я ведь сам согласился с тем, что подобные исследования необходимы, я с самого начала отсёк всё лишнее. Однако вместе с этим лишним, похоже, отпал какой бы то ни было интерес к происходящему. Я смотрел, и мне хотелось зевнуть, и даже когда я выбирался наружу, на свежий воздух, эта зевота не проходила. Не проходила она и когда я пытался заниматься работой — осматривал подопытных, уточнял предварительный график исследований, изучал статьи в журналах. Библиотека в Гальтаре была подобрана неплохая, не только научная, но и художественная. Пару раз я брал перечитать Дидериха и Веннена — и решил, что они мне попросту приелись, а открывать что-то новое не тянуло. В первый раз меня вытряхнуло из этой невозмутимой сонливости, когда я по какому-то делу зашёл в картотеку. Архивист отлучился, его уже ждал Морен, биохимик, который, как и я, был недоволен тем, в каком состоянии нам привозят подопытный материал. «Это же нонсенс, — хмурился он, — Управление исправительных наказаний попросту саботирует нашу работу. Я намерен поднять этот вопрос на следующем совещании — поддержишь меня, Окделл? Ты взгляни: их даже осматривать нет смысла, и так всё ясно!» Он открыл передо мной одну, другую карточку, я рассеянно кивал — и тут меня будто разрядом тока прошило. Я придавил ладонью картонную обложку и всмотрелся в фотографию. Она была маленькая, не очень чёткая, мужчина на ней был выбрит наголо, у него запали глаза, натянулась кожа на скулах. Но резко очерченный нос с горбинкой, высокие дуги бровей… что-то ещё, может, подбородок, уши… не знаю, в чём было дело. Я перелистал карточку и отыскал справку. Заключённого звали Рубен Аррохадо, он был осуждён за саботаж. Пока я пытался понять, что за странные шутки играет со мной мой мозг, вернулся архивист — и Морен энергично насел на него с вопросами. Я постоял секунду, другую и аккуратно просунул карточку Рубена Аррохадо к себе в папку. *** Выяснять что-либо в тот же вечер я, естественно, не пошёл. Если меня чему и научил год у Альдо в институте, так это тому, что не стоит выдавать свой повышенный интерес к какой бы то ни было проблеме — тем более к чужому подопытному материалу, который ты тайно заграбастал себе. Я почти не сомневался, что это случайность, мало ли найдётся похожих друг на друга кэналлийцев… ну и пускай, будет сорок один образец вместо сорока. Главное — я смогу убедиться, что меня попросту подвела игра воображения. На следующее утро я, как всегда, привёл себя в порядок, сходил в столовую позавтракать, заглянул к Альдо и направился в лабораторию. Я распорядился, чтобы подопытных выстроили в смотровой, перед стеной из бронестекла — так я мог наблюдать за ними, не входя внутрь. Многие всё ещё были сильно истощены, у некоторых выпирали рёбра, сгорбленные плечи нависали над впалой грудной клеткой. Кое-кто пошатывался. Восстановление шло медленнее, чем требовалось, однако в тот момент я не мог анализировать причины и прикидывать изменения в графике: я узнал тебя, как только ты подошёл к стеклу. Ты был очень худой, грудная клетка втянулась, угловато выпирали ключицы. Черты лица заострились, натянувшаяся кожа, прежде матово-белая, стала бледной, тускло-сероватой. Но обманывать себя, уверять, что это не ты, я не мог. В голове у меня мгновенно сложилось: ты всё-таки вернулся, рискнул всем, пробрался в Кэналлоа под чужим именем, чтобы вредить, снова разжигать бунты. И тебя опять взяли — на сей раз уже без шансов, после всего, что на тебя накопали, уже и мориски не помогут, тем более сейчас… и ты не стал называть себя, тебя судили и приговорили как Рубена Аррохадо. И сплавили к нам. Эр Август, как всегда, оказался прав, он знал, что ты не оставишь Талигойю так легко. И — как же я был зол, как мне хотелось шагнуть внутрь, отвести руку назад резким движением, складывая кулак для удара — и садануть тебе в нос так, чтобы хрустнула кость и брызнула кровь. И самому чтоб жгло рассаженные костяшки. Дурак, ничего лучше не придумал, чем утаскивать твою карточку. Можно было сколько угодно успокаивать себя прекраснодушными рассуждениями в столице, в институтском кабинете. А здесь всё абсолютно ясно: те, кто попадают к нам — не заключённые, даже не смертники. Это лабораторные препараты. Мясо. И наша единственная задача, задача врачей на службе Талигойи, выжать из него все соки прежде, чем выбросить. Я махнул рукой охране, чтобы вас увели. Ты видел меня через стекло, конечно, видел — и никак не отреагировал, так же смотрел перед собой. Я сказал себе, что это, разумеется, хорошо. Проще будет. И тут же почувствовал, как меня начинает потряхивать: не будет проще, не будет, ничего уже не будет, что ты наделал, Окделл, во что ты вляпался? Я сел за стол, упёрся локтями, широко расставил ступни. Сделал глубокий вдох, медленно, на счёт выдохнул. И ещё. Посидел так немного, подышал и открыл журнал исследований: пора было назначать анализы и решать, кто потянет нагрузки, а кого вывести из программы. Из планов, которые я представлял на утверждение Альдо и штабу ВВС, высший приоритет дали исследованиям влияния солёной воды на организм. Меня это, честно говоря, удивило: всё время говорили о войне с дриксами, удары с воздуха едва ли требовали долгого перелёта над морем. Но приказ есть приказ, моё дело — выполнять, а когда пришли особые указания — смоделировать для эксперимента условия жаркого и влажного климата, мне подумалось, что двинемся мы отнюдь не на север, а на юго-запад. Не случайно морисское консульство в Эпине всё никак не откроют, хотя обещали ещё осенью, и шад «выражает обеспокоенность» манёврами наших кораблей. Так или иначе, нужно было приступать. Суть эксперимента: в течение пяти суток подопытные не получают пищи и имеют доступ только к солёной воде — не более двухсот миллилитров в день. Химический состав воды соответствует концентрации солей в водах Померанцевого моря. По окончании этого срока половина испытуемых должна была получить медицинскую помощь и перейти на лечебную диету. На их примере мы могли судить, как скоро, с какими осложнениями протекает восстановление, на что медикам обратить особое внимание, чтобы вернуть пострадавшего в строй. Для другой половины первоначальные условия не изменялись, по ней мы должны были отслеживать клиническую картину процесса умирания и сроки наступления смерти. Результаты предварительных анализов оказались более обнадёживающими, чем я ожидал: исключить пришлось лишь троих. Какое-то время я раздумывал, как с ними поступить, и Уолтер Айнсмеллер, хирург, один из немногих моих гальтарских коллег, с кем я общался более-менее приятельски, предложил передать этих троих ему. Он сказал, что для него нет особой разницы, в каком состоянии попадают к нему на стол — а я смогу доложить начальству, что мне не хватает ресурсов, и запросить замену. Идея показалась мне вполне разумной, и я составил рапорт. Однако «свежих» не могли привезти немедленно, и мне пришлось бы ещё ждать, пока они восстановятся в достаточной мере, а сроки и так уже сдвинулись. Я посоветовался с Альдо и решил начать. *** Рутины стало больше, и первые дни она в какой-то мере успокаивала меня, упорядочивала мысли. Каждое утро я с охраной обходил палаты, осматривал подопытных и назначал анализы. Потом, в лаборатории, я работал с образцами крови и мочи, соскобами слизистых, которые взяли мои ассистенты. Дальше уже шла бумажная работа — заполнить графики, разобрать мои собственные пометки в блокноте, там было чёркано-перечёркано, одно поверх другого, и почерк мой со времён Академии лучше не стал. Большую часть отчётов и докладов я, конечно, скидывал на ассистентов, но надо было всё-таки пробежать взглядом то, что я подписываю и отправляю в канцелярию Альдо и штаб ВВС. Каких-либо сложностей на осмотрах я не боялся. Альдо заранее предупреждал нас всех: без необходимости не заговаривать с подопытными, не отвечать на вопросы, не поддаваться на оскорбления или попытки задеть. «Господа медики, вы же не станете препираться с бактериями под микроскопом?» Я старался держать в голове его слова. Это было, в общем-то, нетрудно — сосредоточиться на артериальном давлении, частоте пульса, цвете нёба и кожных покровов. Тело — оно и есть тело, одно не сильно отличается от другого, и моя задача — пронаблюдать, как оно разрушается, лишившись одного из жизненно необходимых ресурсов. Проблема во всём этом была только одна. Твоё тело. Конечно, оно выглядело, ощущалось, пахло совсем иначе, чем я помнил — но это всё равно был ты. И сколько я ни напоминал себе, что передо мной очередной кусок мяса, я всё равно не мог отбиться от всего того, что для меня было с тобою связано. Твой голос, низкий, негромкий — и отчётливо слышный даже на расстоянии, твой смех, звонкий и довольный — или лёгкий, почти неслышный. То, как ты едва заметно морщишься, как улыбаешься уголками губ. Внутри у меня всё сжималось, завязывалось узлом, когда я подходил к твоей койке. Я чего-то ждал — выкрика, проклятия, попытки ударить… хоть какой-то реакции, и пытался заранее продумать, как стану реагировать, как мне не выдать слабости. А ты просто выполнял всё, что я приказывал на осмотрах. Приподнять рубашку, дышать глубоко, повернуться спиной, задержать дыхание, дышать нормально, опустить рубашку, открыть рот, шире, закрыть, протянуть руку запястьем вверх. Сесть. Встать. Сесть. Встать. Пройти к окну и обратно, ещё раз протянуть руку. Отойти от двери. И всегда молча, и взгляд такой же, как в самый первый раз, когда ты увидел меня за стеклом. Как сквозь стенку. Анализы твои были не самыми плохими — наверное, это меня немного успокаивало. У некоторых отказывали почки, развивалась анемия — твой организм ещё держался. Буквально в первый вечер мне доложили, что испытуемый шестнадцать-один — твой номер, я не собирался его запоминать, но волоски на загривке встали дыбом, как только охранник назвал его — не пьёт, его порцию солёной воды забрали нетронутой. Заставить его пить, доктор Окделл? Я отмахнулся — нет нужды, отказ от питья не нарушает ход эксперимента. Маловероятно, что кто-то сможет так продержаться несколько суток: рано или поздно жажда заставит пить что угодно, хоть солёную воду, хоть грязную, хоть ядовитую. Но лётчикам, которых будет несколько суток носить по Померанцевому морю, придётся выбирать, с самого начала глотать солёную воду или пытаться терпеть жажду. Чем больше разнообразных вариантов поведения мы зафиксируем, тем ценнее окажутся полученные нами данные. …На самом деле ход эксперимента нарушал я сам: мне нужно было помнить, что я исследую кожу, мышцы и кости, кровеносные сосуды, внутренние органы, вычленяю из аморфной массы те свойства, которые интересуют талигойское военное командование. А я гадал, о чём ты думаешь, насколько тебе тяжело, больно, страшно, надеешься ли ты на что-то. И вот ведь какая штука. Если один из четырёх десятков может оказаться особенным, значимым, то где-то на подкорке смутно вырисовывается мысль: особенным может быть и кто-то ещё. Любой из тех, кто тяжёло дышит, дёргает кадыком, пытается ухватить меня за рукав и расцарапать мне руки, сипит «глоточек хоть, ради Создателя, пожалуйста» или «мразь, гнида, я увижу, как тебя будут кошки драть». Конечно, я это всё глушил, не вытаскивал наружу. Но оно сидело во мне, и вместо спокойной уверенности, которая требовалась от меня, я всё время чувствовал глухую, смутную злобу. И мне по-прежнему было скучно. Я вот не слышал, чтобы говорили «скучно, как в Закате» — а по мне, если в Закате что и есть, так эта самая скука, непреходящая, пересыпающаяся песком и гальтарской красной пылью. Альдо вряд ли чувствовал нечто подобное, он с головой погрузился в свои химические реакции и усовершенствование токсичных соединений, глаза у него горели. Но он, похоже, видел, что с подчинёнными творится что-то не то, потому и закрывал глаза на попойки, на расшатанную дисциплину и мелкие стычки. Доволен он был разве что Айнсмеллером — тот чувствовал себя как рыба в воде, улыбался всем и каждому, редко пропускал вечеринки, при этом почти никогда не напивался и по утрам выходил на пробежку вокруг лагеря. На меня Альдо смотрел не то чтобы с неодобрением — с укором. Мол, Дикон, у нас наконец-то есть и время, и ресурсы, чтобы заниматься исследованиями, а ты хлещешь касеру в компании Колиньяра и по утрам глаза продрать не можешь, не такого я ждал от тебя. Мне и впрямь было неловко перед ним, я вспоминал, сколько усилий он приложил, чтобы меня сюда вытащить, и — ещё раньше — как мы сидели на ступеньках особняка анакса, мечтали. Вот только о Гальтаре ли? Альдо пробовал нас всех сплотить: устраивал какие-то праздники и лотереи, соревнования — кто быстрее всех пробежит и больше отожмётся. Пару раз приезжали артисты из Раканы, на первом концерте я успел пробраться на задний ряд и клевал носом полтора часа, со второго ушёл. Было душно, рубашка липла к спине, нескладный веснушчатый парень на сцене, сбиваясь, читал монолог из «Утёса Чести», и в какой-то момент я почувствовал, что мне не хватает воздуха и меня вот-вот скрутит надорская болезнь, как в детстве. Жара много дней стояла — и ни ветерка. Так что на общей фотографии — ещё одна затея Альдо — почти все без мундиров, в одних рубашках, а кое-кто и рукава закатал. У меня этой фотографии не осталось, но я помню её очень чётко. Вот они мы, как на ладони: в центре Альдо, откинул голову, смеётся, приобнимает за плечо Айнсмеллера, статного, развернувшего плечи, вокруг толпятся ассистенты, чуть левее Колиньяр, хмурит бровь, поднял подбородок, из-за плеча Колиньяра усмехается Заль, Кавендиш отступил в сторону. Кракл упёр руку в бедро, выставил локоть, Морен втянул голову в плечи, в камеру не смотрит — как будто знает, что его фотографируют для судебного процесса. Слева вверху — мои: Удо Борн и Генри Рокслей вытянулись как на параде, Джереми Бич, фельдшер, старательно растянул губы в улыбке. И — шагнул ближе к Альдо, вытянул шею, чуть жмурюсь — я. *** Солнце в тот день палило вовсю, во рту у меня сохло с самого утра. Перед обедом я успел переменить рубашку, но это помогло ненадолго. Всё меня раздражало, всё дёргало: сломавшийся в руке карандаш, Джереми, уронивший пробирку и расплескавший по полу кровь, жужжание вентилятора — его откуда-то притащил Удо, но толку от этого ветра было мало, он лишь гонял по кабинету горячий воздух. В итоге, не дописав фразу, я кинул карандаш на стол и пошёл в блок, проверить подопытных. Охрану брать не стал: на четвёртые сутки все уже еле двигались, какая там опасность. В коридорах блока ощутимо пахло хлоркой, я посторонился к стене, пропуская уборщицу с громыхающим ведром. Стал заглядывать в палаты — почти никто не поворачивал голову на звук открывающейся двери, так и лежали. Один бергер, длинный, сухощавый, растянулся прямо на полу, прижавшись лицом к вымытым доскам — и, кажется, пытался их вылизывать. Я собрался тронуть его или позвать охранника, но не стал делать ничего, постоял и вышел. Твоя палата была в конце коридора. Второй подопытный, на кровати ближе к двери, лежал с закрытыми глазами, и ты тоже. Твои пальцы отбивали на тумбочке чёткий, резкий ритм — я остановился, попробовал вслушаться. Песня? Марш? Я подошёл ближе, присел на край кровати, чуть не опрокинул кружку с солёной водой. Потянулся за твоей рукой — посчитать пульс. Отвёл взгляд от лица, следил за грудной клеткой: она приподнималась медленно, ровно, мышцы тяжело ходили над проступающими рёбрами. Я не заметил движения, не успел отдёрнуть руку, когда ты обхватил мою ладонь. Пальцы твои горячие, сухие, как газетная бумага. У меня внутри всё оборвалось, я не мог шевельнуться, а ты потянул мою руку и прижал к своему лбу. Горяче́е. Я знал, что у тебя с утра от обезвоживания поднялась температура, вписывал это в отчёт, а теперь ты придерживал мою ладонь у себя на лбу и лежал тихо, не открывая глаз, только веки подрагивали. Кончики пальцев дотронулись до моих костяшек, прошлись, поглаживая. Ещё раз, медленнее. В голове мелькнуло: ты кого-то вспомнил, тебе кто-то видится. Не нужно трогать, будить, тебе легче там, где ты сейчас. Я помедлил ещё, не решаясь высвободить руку. Ты выдохнул — сипло, безголосо, но отчётливо. «Дикон». И вот тогда я рванулся — к двери, в коридор, на улицу, хватая воздух ртом, дёргая ворот рубашки, вырывая с мясом пуговицы. Меня согнуло пополам над крыльцом, перед глазами потемнело. Так сильно надорская болезнь, кажется, не душила меня, даже когда я был ребёнком. *** Стоянка пять минут, но я прошу у проводницы выйти подышать. Она сонно кивает, говорит не отходить далеко. Снаружи свежо, прохладно, пахнет влажной землёй, травой, древесной корой. Спрыгиваю с подножки — тут даже нет платформы, я стою по колено в мокрых лопухах. Я втягиваю воздух медленно, глубоко, задерживаю дыхание — прочувствовать, как полна грудная клетка, как распирает рёбра. Выдыхаю. У моих ног насыпь — легонько подталкиваю камешек, и он со стуком катится вниз, горстка щебня сползает за ним. Что там, внизу, поле, роща, лес, не разобрать в темноте. Вроде отпускает. Это не приступ, ничего такого — просто вспомнилось, как было тогда, и будто горло перехватило, не по-настоящему, я не кашлял даже, просто… Ладно, не суть. В тот раз, в Гальтаре, я лежал под капельницей пару часов. Кашель подуспокоился, в груди не давило, голова была пустая, вроде как когда засыпаешь, и в то же время спать не хотелось. Я смотрел на стеклянную трубку, как по ней прозрачные шарики скатываются, и как на потолке сдвигается, растягивается тень от капельницы — вечерело уже. Кто-то заглядывал, я им всем кивал, даже Альдо был, кажется. И вот я лежал и думал: встану, попью водички, напишу рапорт о том, что прошу освободить меня от должности по состоянию здоровья. Альдо будет сердиться, конечно, но подпишет, сам же видел, как меня на плечах в лазарет волокли… а почему, собственно, в лазарет, и где я сейчас? Вся Гальтара — лазарет, и почти каждый — врач, а кто не врач, тот пациент… хотя, положим, есть ещё охрана, они-то кто… словом, Альдо подпишет, и поеду я в Ракану, или в Надор, там воздух горный, чистый, найду место где-нибудь в клинике. Вряд ли мой гальтарский опыт им пригодится, зато я Рыцарь Талигойи, нас должны охотнее брать. Напишу Катари — я, кажется, уже целый круг не видел её, и девочкам напишу, Айри, Дейдри, Эди, и матушке, и про Арно, может, хоть что-то стало известно… Потом меня сморило наконец. Ночью несколько раз просыпался, пил большими глотками и опять засыпал. Утром Морен выстукал мою грудную клетку, померил давление, посчитал пульс и сказал, что я здоров, как надорский вепрь, но раз от жары у меня случаются рецидивы, надо заказать лекарства, чтоб в глотку брызгать. И что мне надо было давным-давно самому этим озаботиться. Я не сдержался, переспросил: а если в младенчестве писался, надо на всякий случай запастись пелёнками? Он не обиделся, посмеялся, но, кажется, всё равно не поверил, что приступов у меня не было со школьных лет. Морен дал мне бланки на подпись, я черкнул не глядя и пошёл на обход. По дороге прикидывал, как подкромсать программу эксперимента, чтобы устроило вояк, чтобы не влетело ни Альдо, ни мне. Разумеется, если заглядывать чуть дальше, эти попытки ровным счётом ни на что не влияли — но помогали занять голову. Я давно отвык решать логические задачи, пора было хоть что-то вспомнить. *** Отчёт об изменениях я переделывал несколько раз. Наконец решил, что для генералов сойдёт, а с Альдо я уж как-нибудь объяснюсь по-приятельски. По большому счёту, продолжать эксперимент уже не было надобности, прошедшие дни всё показали наглядно. Солёная вода даже в микродозах приносила больше вреда, чем пользы, и помочь выживанию не могла. С вечера того дня мы начали выдавать всем подопытным воду и куриный бульон. Витаминные препараты, глюкозу я назначил всем, некоторым кололи аспирин — поддержать сердце. В лаборатории моя группа дежурила посменно — следили за анализами. Четыре человека оставались в тяжёлом состоянии, почти не приходили в себя, их кормили через зонд. Остальные понемногу оживали, и в скором времени я опять стал брать с собой в блок пистолет: не стоило ждать, пока недобрые взгляды с коек сменятся попытками схватить меня за горло. Кое-кто, наоборот, благодарил, кагет один всё причитал, пытался сползти с койки и ткнуться губами мне в руку. Накануне, наверное, уже не надеялся снова глотнуть воды. Палаты я обходил по нескольку раз на день, тебя видел часто: как ты дремлешь под капельницей, пытаешься встать с койки и цепляешься за железную спинку, как тебя рвёт над ведром и ты морщишься, выпрямляясь, прижимая ладонь к рёбрам, утираешь ладонью губы. Ты всё ещё не мог есть ничего тяжелее протёртой каши или киселя — я повторял себе, что пока беспокоиться рано, у трети подопытных то же самое, организм с трудом перестраивается после голодания и обезвоживания, всё обойдётся как-нибудь… На третий день выхода из эксперимента двоим стало хуже, я распорядился вывезти их в блок для тяжелобольных. Одним из них был твой сосед по палате, тихий, ко всему безучастный. Я краем глаза наблюдал, как его грузят на каталку, черкал в блокноте и поглядывал на тебя: ты сидел на койке, сдвинув плечи, и чуть надавливал кончиками пальцев на веки — словно опять боролся с тошнотой. Я колебался, заговорить или нет, и наконец сказал что-то про твои хорошие анализы. Ты поднял голову. Смотрел, вроде бы, всё так же, без эмоций, но, мне казалось, наконец-то на меня, а не сквозь. «Спасибо, что разрешили не пить. Я ждал, что в меня будут заливать солёную воду силой». Я дёрнул плечом, начал объяснять про цели эксперимента, зачем-то приплёл распоряжение Альдо «рационально использовать ресурсы». За твоей спиной ветер толкал приоткрытую форточку, деревянная рама поскрипывала. С крыльца напротив спускались солдаты в закатанных до локтя рубашках, выносили длинные чёрные мешки один за одним — у токсикологов, видно, неудачный день. А может, удачный, это как посмотреть. Я хотел спросить, как ты попал сюда, зачем вернулся в Талигойю, неужели нельзя было оставить нас в покое и жить. Про то, как ты смог удержаться, не пить, про твои пальцы — безымянный и мизинец на правой руке скрючены, поджаты к ладони. Это с тобой сделали в лагере? Или здесь, а я не видел, не уследил, не вмешался? Я вышел. Как ни крути, это были спокойные дни: сорок один человек с разным успехом и разными темпами, но всё-таки шёл на поправку. Я более-менее высыпался по ночам, нашёл время разобрать бумажный завал на столе, наконец написал письма в Надор. Ругаться ни с кем не тянуло — я давил смех, слушая, как Колиньяр переругивается с комендантом из-за поставок крысиного яда, как Морен опять грозится подать в суд на Управление исправительных наказаний за то, что они присылают хилых заключённых. И жара понемногу шла на спад, теперь можно было вечерами сидеть на ступеньках крыльца — ко мне нередко присоединялся Альдо, вертел в пальцах травинку и мечтал взять отпуск, рвануть в Агарис, к морю. Он даже помнил о том, что обещал мне десять лет назад — и звал с собой, и я уже предвкушал то, чего никогда не видел, надо было только продержаться месяц, два, три. В конце недели Альдо уехал в столицу, вроде бы его вызвали по начальству — хотя какое у него начальство, кроме анакса. Я совсем расслабился, по утрам лишние полчаса дремал вместо того, чтобы вскакивать на построение, отлучался со смены, чтобы зайти в магазин и лишний раз прогуляться на свежем воздухе. И вот как-то вечером, незадолго до отбоя, я возвращаюсь в корпус с бутылкой холодного лимонада. Он плещется под стеклом, тёмно-золотистый, прозрачный, я уже предвкушаю, как отогну крышку и буду глотать прямо из горлышка. Я собирался прямиком к себе в кабинет, но что-то толкнуло меня завернуть в блок. Вошёл в смотровую и даже увидел не сразу: включил свет, поставил бутылку на стол, собрал бумаги. Подошёл к окну, распахнул его — проветрить, на столе листы зашелестели от сквозняка. Я оглянулся — чем бы их придавить, чтобы не разлетелись — и вот тут-то мой взгляд наткнулся на голые ноги, торчащие из-под стола. *** Как именно могло всё случиться, я мысленно восстанавливал уже потом, помногу раз в голове прокручивал. А в те минуты мы толпились в смотровой, и парень, которого я никогда раньше не видел, со здоровенной шишкой на затылке, раздетый до трусов, бормотал, что он не виноват и откуда же ему было знать. Парень, как выяснилось, был шофёром, и ему приказали доставить к нам некие гранулы в ящиках — судя по тому, как энергично и затейливо бранился Колиньяр, гранулы предназначались для его опытов. Сдав ящики на склад, расписавшись в накладных, парень пошёл к своему грузовику, и, проходя мимо одного из блоков, увидел, как ему машет рукой «эр доктор», подзывая к себе. Почему «эр доктор»? Так он же «в халате был, и такой, знаете, весь из себя, ну… вальяжный. Я сразу и понял, что он тут главный». Эр доктор повёл бедолагу в палату — тот даже не спросил, зачем, дверь открылась, его вежливо пропустили вперёд, и наступила темнота. Итог: одежда парня исчезла, грузовик уже двадцать минут как выехал с контрольно-пропускного пункта, а в блоке — в моём блоке! — осталось сорок подопытных вместо сорока одного. И мы неслись на трёх бронемашинах, подскакивая на ухабах; я и все, кто был со мной, держали на коленях винтовки, а за сиденьем фыркали и ворочались служебные овчарки. Колиньяр сказал: «Пристрелить проще», — и сплюнул себе под ноги. Я толкнул его локтем — так, чтобы было больно, и прошипел: «Взять живым». Он огрызнулся, мол, я ему не командир, и мы сцепились бы всерьёз, если бы не капитан охраны, буркнувший, что за операцию отвечает он — и будет действовать по обстоятельствам. А я был зол, я сжимал и разжимал кулаки, пытаясь как-то справиться с желанием бить, пинать, кусать, я им захлёбывался. Ладони зудели оттого, что я впечатывал в них ногти, рубашка прилипла к спине, хотя жара давно уже спала. Не знаю, как признаться, как рассказать тебе. Я ведь в те минуты был совершенно уверен, что вина на тебе, ты меня предал и подставил, я старался, пошёл на риск и свернул эксперимент раньше времени, чтобы все остались живы, чтобы у тебя была возможность выздороветь, окрепнуть, я заботился о тебе, хотел помочь, а ты — бежать?! Вот сейчас вспоминаю — и не могу сдержать смешок, и по спине мурашки, и хочется головой хорошенько стукнуться о стенку купе. А тогда я представлял, как сожму кулак, замахнусь и ударю с оттяжкой, чтобы тебя согнуло от боли, чтобы ты… чтобы ты понял. Нас всё подбрасывало, на очередной горке у меня зубы лязгнули так, что я пробовал языком, целы ли. Колиньяр вполголоса поливал бранью охрану — «суки, среди бела дня, им мешок дерьма доверить нельзя, вернётся Альдо — всех под трибунал», потом перешёл на меня, дескать, в блоке у меня бардак, халаты и ключи валяются где попало, подбирай кто хочешь. Мне было уже не до того, чтобы с ним лаяться: кто-то из охраны крикнул, указывая вперёд. У обочины отчётливо темнел прямоугольник кузова, он не двигался. Был бы дождь — ты бы ушёл, я не сомневаюсь. Несмотря на отказавший мотор, на то, что до ночи далеко, а кругом голая пыльная степь и спрятаться негде. Мы бы в полуметре прошли — и не увидели. А собаки — у них чутьё, и ничего с ним не поделать: отбить запах у тебя не было возможности. Ты же не готовился к побегу — именно к такому. Ты ухватился за совпадение: забытый в смотровой халат, парень на грузовике. Клетчатая рубашка мелькала в траве, ты бежал зигзагами, пригибаясь, прикрывая голову: стрекотали очереди, траву срезало полосами. У тебя ещё был шанс — добежать до реки и прыгнуть, оборвать след. На том берегу сплошь камень, искать трудно, и, если бы тебе удалось дотянуть до вечера, ты бы мог выбраться, дойти до какой-нибудь дальней деревушки, разжиться едой, связаться с кем-то, кто мог бы помочь с вещами и документами… должны же были у тебя остаться связи. И река была уже близко, горький запах полыни и каменной пыли перебивала влага, мне даже стало легче бежать. Я выскочил на холм, покрутил головой, пытаясь тебя отыскать — и меня дёрнули за рукав: «Ты глянь, а!» Морен указывал рукой вниз и вбок: ты влетел прямо в полосу рыжего камыша, проламывая её, до воды оставалось шагов пять — и три овчарки, такие же рыжие, выскочили наперерез, сбивая на землю, вцепляясь в штанины, в рубашку, в беззащитное тело. По ушам ударило хриплым захлёбывающимся лаем. Морен рассмеялся, что-то сказал — я не слушал, побежал вниз по склону. Болотно-зелёные фигуры охранников шли теперь вразвалку, оттаскивать собак не торопились. Ты согнулся, поджав колени, пытаясь прикрыть ладонями лицо и горло. Я закричал: «Хватит!» Голос у меня осип от бега, но всё равно вышло громко, охранники стали оглядываться. Я замахал рукой: быстрее, быстрее, идиоты! чтоб вас все твари Лабиринта отымели по самые гланды! это мой, слышите, мой, я за него отвечаю, если его собаки порвут, я сам вас всех порву, слышите, вы!.. «Хорош разоряться, Окделл», — Колиньяр подошёл со спины, и я резко обернулся. Он тяжело хлопнул меня по плечу, усмехнулся: «Ты прав, конечно. Загрызть этого бегунка — слишком просто и непрактично, зря ты его, что ли, откармливал». Охрана наконец растащила свору, я смотрел, как тебя вздёргивают на ноги и волочат к машине. «Не твоё дело. Я сам решаю, что мне делать со своими подопытными». «Конечно-конечно», — хохотнул он и зашагал вверх по холму. Я, помедлив, направился следом. Мне ещё предстояло выяснить, кто из моей группы умудрился забыть в смотровой халат со связкой ключей, и вправить ему мозги. А потом вернётся Альдо, придётся как-то объяснять ему этот инцидент — и мозги вправлять будут уже мне. Ну что ж, это всё завтра, завтра… а пока — доберёмся, я обойду блок, отмечу данные и завалюсь спать. А, ещё перевязку твою проверить, убедиться, что не истечёшь кровью по дороге. Потом уже лезть в машину, в духоту, сорок минут по кочкам скакать. Лечь бы прямо на пол и с головой накрыться. *** Щёлкает выключатель, моя соседка поднимает встрёпанную голову от подушки, тянется за бутылочкой содовой. «Не спится вам, молодой человек?» «Душно». Пожимаю плечами. Должно быть, моё объяснение не выглядит для неё убедительным. Я так и сижу в куртке, застегнувшись по подбородок. И правда, почему я её не снял, уже полчаса как тронулись. Соседка сочувственно кивает. Возможно, у вас что-то с сердцем, молодой человек, вы бы проверились. Вы ведь едете в Кэналлоа? На побережье неплохие клиники, я могу дать вам адрес… Ну что вы, не стоит беспокойства, эрэа Кредон, я здоров, сердце моё в руке моей. Между прочим, при первых, настоящих Раканах, этот девиз толковали не так, как в Ордене. Не вдалбливали, что надо самого себя стиснуть в кулаке и выдавить всё лишнее. И Зверь, которого рисовали на гербе в Академии, никогда не существовал таким, каким мы его себе придумали — плотным, осязаемым, рыкающим, клыкастым. Зверь — это силы, сокрытые глубоко, силы, которым нет выхода, которые давят и не дают покоя, а потом вырываются, сокрушая всё на своём пути. Так рассказывал отец Герман, священник, который помнил языческие легенды лучше, чем молитвы из Книги Ожидания, отец Герман, аккуратно навещавший меня в этом году каждую неделю. Всего этого я, конечно, не рассказываю доброй эрэа Кредон, я улыбаюсь и поддакиваю, когда она объясняет мне, как важно заниматься физическими упражнениями и гулять на свежем воздухе. И пить достаточно воды. Именно так. Воды, молодой человек, ни в коем случае ни касеры или тинты! Эрэа Кредон вновь поминает недобрым словом своего зятя, и глаза у неё блестят: сущее наказание, бедняжка Луиза всё терпит, жалеет его, и можно понять, из лагеря он вернулся совсем иным, раньше приходил домой пьяным разве что по праздникам, а теперь не просыхает — но ведь всему должен быть предел, Арнольда давно уже освободили, и его вроде как даже не заставляли работать, просто он участвовал в каких-то исследованиях, помогал науке, и ничего с ним не случилось, как был боровом, как и остался, даже с лица не спал, не то что Жерар, сосед, его в ходячий скелет превратили… Излив душу, эрэа Кредон достаёт из сумочки книгу в мягком переплёте, с обложки томно улыбается девица в пышном платье, обнимает кавалера при шпаге. Помедлив, эрэа Кредон вновь оборачивается в мою сторону, спрашивает, не будет ли мне мешать свет. Не будет, мне не спится. *** И тогда не спалось. Я думал, доберусь до кровати и меня сморит в момент: ноги гудели после пробежек, мышцы тянуло при каждом шаге, в затылке ломило. Однако же я ворочался и ворочался, всё время мне что-то мешало: то душно, то сквозняк, то сохло в горле и приходилось вставать, брать кружку и идти за водой. На какой-то раз я уже поднялся просто так, прошёлся, побрызгал в ванной холодной водой в лицо, погрыз на кухне печенье. Выглянул в общий коридор — тихо, только лампочка слабо потрескивает, мигает. Вечеринку, похоже, сегодня никто не устраивал — да мне и не хотелось ни касеры, ни танцев, мне бы… не знаю, поговорить с кем-то. О пустяках, о том, подадут ли завтра в столовой сёмгу, или из-за чего жена Морена в очередной раз устроила своему благоверному такой скандал, что слышно было у нас в корпусе. Отвлечься. Я мог вернуться в спальню и лечь, ждать, пока усталость возьмёт своё. Или залезть в душ, постоять под прохладными струями. Или прогуляться в лазарет, взять капли пустырника: не то чтобы я очень верил в их действенность, но — вдруг? Или я мог пойти в блок, к тебе. Я понятия не имел, о чём тебя спрашивать — или что я сам могу сказать тебе. Меня прошивало злостью, когда я представлял, как ты преспокойно подходишь к грузовику, забираешься в кабину, охрана глазеет и никому не приходит в голову тебя окликнуть — поди, ещё и сам на них прикрикнул: чего возитесь, бестолочи, живей на воротах!.. А потом перед глазами вставало — ты бежишь, песок под ногами осыпается, овчарки несутся наперерез, и ты уже знаешь, что не успеть, и всё-таки бежишь, быстрее, быстрее, и так близко вода… Я натянул брюки, застегнул рубашку и набросил китель, зашнуровал ботинки. Я уже знал, конечно, куда иду, даже если мне удобнее было считать, что я просто хочу пройтись. Снаружи было свежо. Вроде бы ветерок совсем слабый, а кожу холодит до мурашек, и воздух непривычно влажный. У меня мелькнуло в голове, уж не собирается ли дождь: пока что в Гальтаре я не застал ни одного. Вдоль дорожек, как всегда, горели ярким белым светом фонари, и до своего блока я добрался без труда. Кивнул на входе охранникам, отдавшим мне честь. Ещё один топтался в коридоре — всё верно, со вчерашнего вечера усилили посты. Парень как-то растерянно покосился на меня, когда я прошёл мимо — а в следующий миг я завернул за угол, и в животе у меня всё оборвалось. Дверь твоей палаты, четвёртая справа, была приоткрыта, внутри — темно. Пусто — я это понял сразу, и всё-таки шагнул внутрь, саданул пальцами по выключателю. Неубранная постель, покрывало брошено в изножье, свесилось уголком. На столе тарелка с кашей, надкушенный кусок хлеба, рядом ложка и под ней растекшийся белесый след, комки… ты ни за что бы её так не положил. Я дёрнулся в коридор и рявкнул: «Где Алва?» Сглупил, и сглупил опасно, должен был сказать «Аррохадо». Или номер. Но охраннику не было дела до фамилий, он неловко пожал плечами: «Так забрали, эр доктор. Этого и ещё пятерых». Я в него разве что ногтями не вцепился: как — забрали? кто посмел? какого грёбаного Змея мне не сообщили сразу же? Охранник мялся и запинался: приходил эр доктор с солдатами, не наш… эр Колиньяр. Показал бумагу с подписью начальника, а в бумаге сказано, что эру Колиньяру можно на опыты чужих забирать, если с ними сейчас не работают. Ну, он и забрал, а вас, эр, велел не тревожить — вы, мол, уже спите наверняка. Я спросил, куда их повели. Он не знал. Но у меня уже вспыхнуло в голове: вариант может быть только один. Я слетел по лестнице и ринулся через двор наискосок — к пристройке корпуса токсикологов, кирпичной, двухэтажной, с единственным крохотным окошком под самой крышей. В нём горел свет. Дверь нижнего этажа должна была быть заперта. Я всё же подёргал — она заскрипела от натуги и не сдвинулась, а потом изнутри донеслись глухие, частые удары. Мне оставалась лестница наверх — железная, скользкая, на ней легко было угодить ногой в проём между ступеньками. Альдо её вечно ругал, когда приходил к токсикологам. Я забрался и рванул ручку двери на себя. Внутри, в маленькой комнате, было не повернуться из-за труб вдоль стены и сваленных на полу проводов. Колиньяр о чём-то разгорячённо спорил со своим ассистентом, они даже не сразу заметили меня. «В инструкции чётко определена доза пентахлорана. А ты предлагаешь вмешиваться туда, куда нас не просят. Давно не получал выговоров?» «Эр Эстебан, ну посмотрите же, — белобрысый ассистент шелестел какими-то бумагами, схемами, на длинной шее от усердия вздрагивал кадык. — От нуля семидесяти пяти они будут подыхать медленно, потом заколебёшься пол оттирать и проветривать. Эти чинуши сами говорили — надо быстро и бесшумно! Если мы повысим концентрацию хотя бы до единицы…» «Отдайте мне Аррохадо», — выдавил я сухим горлом, дыхание у меня сбилось от бега. «Да ну? — Эстебан лениво повернулся. — Окделл, а больше ты ничего не хочешь?» «И ещё пятерых, — я вспомнил слова охранника. — Они мои». Эстебан потянулся, плечами чуть не задел трубу. «Заль, покажи нашему уважаемому коллеге запрос Комиссии по усовершенствованию уголовно-исправительной системы. Эти господа желают, чтобы испытанию камеры удушения был дан наивысший приоритет. И, как можешь убедиться, там виза Альдо — «оказывать максимальное содействие». Свежее мясо из лагерей пока не подвезли, а результаты нужны сейчас. Окделл, да чего ты дёргаешься, на кой тебе эти задохлики? У тебя пока всё равно перерыв. А этот кэналлиец — его за побег вообще к Айнсмеллеру надо, шкуру полосками настрогать и глотку сшить с кишками! Уолтер такое любит, а у меня, видишь, никакого простора для фантазии, сплошные директивы». Я смотрел на него, на Заля, который всё ещё листал схемы. Потом посмотрел на пульт за его спиной. Судя по всему, подача ядовитого газа в нижнее помещение открывалась именно с него. Я шагнул вперёд — мягким, текучим движением, как меня учили когда-то на военной подготовке в Ордене. Моё плечо припёрло Заля к стене. «Окделл, — Эстебан устало поморщился — вряд ли разыгрывал представление, скорее, действительно замучался возиться с крысиным ядом, пента… как его там. Проверять технику, рассчитывать дозу, приструнять особо инициативных помощников. Да ещё и сроки поджимают. — Ты разучился понимать талиг? Слышал ведь…» «Тебе всё равно, кого травить. Верни мне моих». На секунду он, казалось, задумался, и тут же у него вырвался пронзительно-резкий смешок — этот звук выводил меня из себя, ещё когда я и Эстебан стояли бок о бок в унарском строю. «Мне в самом деле всё равно, — протянул он. Прищуренные глаза искрились восторгом — словно только что исполнилось его давнее, выстраданное желание. — Если бы ты меньше заносился, Окделл, я бы, пожалуй, мог пойти тебе навстречу. Как доброму приятелю. Но ты ведь привык на всех вокруг смотреть, как на грязь под ногами. Какой-то там Колиньяр, — он усмехнулся вновь, — «навозник», с ним и сидеть-то рядом зазорно. Помнишь, ты мне объяснял, что никогда мне не стать истинным рыцарем Талигойи, что у меня не такая благородная кровь, как у вас, эориев? Ну так вот, — он хлопнул ладонь о ладонь. — Мне плевать, ебёшь ты кэналлийца или он тебя… тебе под ним самое место, Окделл, а? Подставлять зад кэналлийской свинье. Короче, мне плевать. Заль уже вставил гранулу, сейчас я нажму на кнопку, и через полчаса можешь прийти и забрать то, что от этой мрази останется». Он говорил, а я стоял в углу, только руку чуть сдвинул, нажал локтем. Как раз под конец его речи Заль беззвучно хватанул воздуха ртом и сполз по стене на пол, растянулся рядом с пультом. Колиньяр поднял брови: «Убил?» «Не, я чуть-чуть. Чтобы не мешал». Я перешагнул через Заля, подходя к Колиньяру почти вплотную. Взглянул ему в лицо, и он не отвёл взгляда. В общем-то, всё было понятно нам обоим. Пистолет я с собой, разумеется, не взял, но Колиньяру свой ещё надо было выхватить. И снять с предохранителя. Чем это промедление обернётся в тесной комнатушке, где нельзя было сделать и шагу без того, чтобы зацепить какой-нибудь провод или трубу — знал один Леворукий. Мы стояли и смотрели друг на друга, а потом он выдохнул, и плечи его опустились. «Ладно. К Тварям, Окделл, я тебя услышал. Ты идиот, ты выходец отмороженный, и я расскажу Альдо обо всём, что ты тут устроил. У меня нет желания получить дырку в грудь или повредить установку, с которой мы полмесяца мудохались». Он качнулся чуть назад, тронул кобуру, отстёгивая, роняя на пол — я тут же пнул её под пульт. Колиньяр скривился. «Пошли, заберёшь своего кэналлийца. Вы правда, что ли, ебётесь? Или ты на нём какой-то сверхсекретный эксперимент проводишь, никому не доложившись?» Мы кое-как спустились по лестнице — Колиньяр первый, я следом. У меня мелькнуло в голове: надо взять с собой охрану, иначе все рванут к выходу и нас попросту сметут. Но Колиньяр об этом ничего не сказал, направился прямо к двери… ну так что же, не стану я думать за него. Если у кого-то из смертников появится шанс — пускай. Колиньяр сунул мне ключи, кивнул: открывай. Фонарь был далеко, я не мог рассмотреть скважину, пытался справиться на ощупь. Приставил одной, другой стороной, взял другой ключ, надавил. Ага, кажется, есть… Ключ проворачивался с натугой, со скрежетом — я пытался выкрутить резче, надавить сильнее. Наконец замок щёлкнул, второй пошёл легче. «Слушай, — меня сзади окликнул Колиньяр, я дёрнулся от неожиданности. — Я, разумеется, не эорий. Но разве я справляюсь хуже, чем ты, чем какой-нибудь Кавендиш? Ты в самом деле считаешь, что всё решает кровь?» Мне было не до него, не до вопросов. Я потянул на себя ручку и брякнул: «Не знаю». «Так я и думал». Дверь медленно подалась, я уставился в чёрный провал. Потянуло сладко-едким, будто хлорку смешали с чем-то вроде корицы и жжёного сахара. Я шагнул вперёд, хотел позвать тебя — и в спину мне врезалось что-то тяжёлое, сбивая с ног. Я полетел вперёд, в темноту, приземлился на четвереньки — ссадил колено и костяшки пальцев о каменный пол. Рядом кто-то вскрикнул, я рывком вскочил на ноги, обернулся. Дверь тяжело стукнула, захлопываясь. Заскрежетал замок. Я подскочил к двери, зашарил, пытаясь найти ручку — её, конечно, не было. Навалился плечом, толкнул коленом. Не поддавалась. С той стороны было тихо. Иногда, особенно если я долго один, и мне муторно, и вспоминается всякое — ко мне приходит страх. Что, если я на самом деле остался там, задохнулся в темноте, сам того не поняв? И всё, что я вижу, думаю, чувствую сейчас — не более чем грёза, последний сон распадающегося разума. И тогда я хватаюсь за то, что рядом, ощупываю, втягиваю всем своим существом: шов на гладкой хлопковой простыне, выбоины твёрдого гранитного столба, кончики твоих волос, щекочущие мою ладонь. Я обхватываю себя руками и сжимаю ладони крепко. Я делаю глубокий вдох, чувствую, как грудную клетку заполняет воздух, как что-то расправляется и распрямляется там, внутри. Я выдыхаю, я опускаю плечи и закрываю глаза, и открываю их вновь, жмурюсь от света. Я живой. Но в те секунды, когда за мной закрылась дверь и я понял, что мне не выбраться, страха не было. С меня как будто что-то свалилось, что давило мне на рёбра очень долго, так что тело стало совсем лёгким, а голова — пустой. Мне захотелось смеяться, но я помнил, зачем я сюда шёл, и я позвал, не думая: «Рокэ». Я слышал шорохи, кто-то бормотал, ругался, кто-то начал всхлипывать и тут же замолк, а мне под ребра ткнулось твёрдое, скользнуло по боку, и я накрыл его ладонью, сжал, и нащупал пальцы, тонкие, прохладные; они трогали мою ладонь, а безымянный с мизинцем торчали как согнутая проволока и не двигались. И я сгрёб тебя, худого, хрупкого, самого сильного из всех, кого я знаю. Я вжимался в тебя, уткнулся носом тебе куда-то под подбородок — спрятаться бы в тебе, спрятать тебя, и в глазах у меня жгло, и я плакал и всё твердил: «Рокэ, Рокэ». И твоя ладонь легла мне на затылок, прошлась, ероша волосы, а потом ты сжал мою руку крепче, потянул куда-то. Мочку уха обдало твоё дыхание — у меня каждый волосок на теле встал дыбом, и я расслышал: «Легче воздуха или тяжелее?» Ты спрашивал про отраву. Я не знал — но в названии точно был хлор, так что я сказал «тяжелее», и в голове ещё успело мелькнуть: неужели ты и сейчас пытаешься что-то сделать, для себя, для меня, не проиграть, пусть и выиграть невозможно. И я чувствовал сквозь свою рубашку и твою робу, сквозь кожу, как колотится твоё сердце, быстро, тяжело, упрямо, и затрещала ткань, и ты стиснул моё запястье так, что я чуть не вскрикнул. В этот самый момент — быть может, мне это кажется, время спрессовано, время текуче, нельзя ему доверять, но иногда только оно и остаётся, эти самые последние секунды, пока дышишь, пока в воздухе ещё слишком мало яда — в этот самый — так ли ты помнишь, или у тебя в памяти отпечаталось иначе? я столько раз хотел спросить, и всё не решался, слова стыли комками, как манная каша, растекшаяся под ложкой, которую ты бросил, когда тебя уводили, знал ли ты, куда, для чего, лучше б не — но ты понял, ты всё понял, иначе не спросил бы меня… да, в этот самый момент, когда ты сжимал мою руку так, что мои пальцы немели, и, быть может, хотел что-то сказать — за моей спиной лязгнуло, заскрипело, и я дёрнулся, оглядываясь назад. Дверь была приоткрыта, снаружи светили. Я разглядел фигуру мужчины, рослого, широкоплечего — он шагнул внутрь и тут же закашлялся, замахал рукой, отпрянул. «А ну, выходите, выходите!» Это был голос Альдо. «Живее! Все! Окделл, чтоб тебя, какого Змея тут творится? Что за балаган вы устроили?» Я остановился, подошёл к нему, что-то отвечал, а тебя пронёс мимо людской поток, но я смотрел за тобой, пока мог ещё видеть твой острый выбритый затылок. Альдо понял, что сейчас не добьётся от меня толку, и отпустил, а я не знал, куда идти, я бы пошёл за тобой, к тебе в палату, лёг с тобой на койку — она узкая, но ты тощий совсем, я бы втиснулся, вжался, и делай со мной что хочешь, Рокэ, только не гони. Каким-то обрывком здравого смысла я понимал: нельзя. И шёл за Альдо, допытывался, что мне всё-таки делать. Потом как-то вдруг я обнаружил себя в своей комнате, под одеялом, в окне уже светлело, и я очень чётко помнил, что послезавтра из столицы приезжает анакс, и надо подготовиться к инспекции, Альдо сказал: «Не подведи». И ещё помнил, как солдаты тащили кого-то за ноги из камеры, ступни были босые, желтоватые, как из воска, а голова стукалась о бетонный пол, и Альдо спрашивал, почему нельзя управиться поскорее. В затылке ломило — вероятно, я всё-таки надышался в камере, вряд ли её тщательно проветривали после предыдущих испытаний. А может, просто давление подскочило. Я полежал ещё немного и пошёл умываться, растёр грудь, плечи, спину холодной водой. Мне нужна была ясная голова. *** Альдо, конечно, хотел предстать на инспекции в полном блеске. У них там, в верхах, не прекращалась грызня ызаргов, головы летели, и, хотя кровное родство защищало его жизнь и свободу, ему было что проигрывать. Анакс, надо полагать, всерьёз сомневался в полезности Гальтарского комплекса — да и всего института, на содержание которого запрашивали всё больше. А Альдо был в Гальтару влюблён. Когда он входил в лабораторию, у него загорались глаза — он становился тем же мальчишкой, который десять лет назад, сияя и смеясь, показывал мне, как смешать порох с селитрой, чтобы получился фейерверк. В Гальтаре Альдо был сам себе анаксом, сказочным королём, создающим смертельный яд и эликсир жизни. Альдо не мог этого лишиться… не знаю, что бы тогда осталось от него. Потому он и примчался так спешно. Потому грозил, что любой из нас вылетит с должности и поедет санитаром в Торку, если вызовет хоть малейшее неудовольствие Эрнани Ракана. Допустить скандала Альдо, разумеется, не мог. Колиньяр ушёл тихо: на следующий же день собрал вещи, и ему помогли перетащить их в багажник служебной машины. Я этого не видел, был на обходе. Говорили, он уверял, будто попросту хотел подшутить надо мной и выпустил бы через пару минут. Я даже допускаю, что в его словах была доля правды: если бы я закричал, начал ломиться в дверь, умолять его, может, он бы остался доволен своим триумфом и милостиво даровал бы мне жизнь. Впрочем… Колиньяр, с его обострённым самолюбием, наверняка понимает, как опасно оставлять в живых того, кого унизил. Так что, не заметь нас солдаты, сменявшиеся на посту, не появись вовремя Альдо — лежать бы мне в грузовике под брезентом, среди пяти десятков трупов, а потом свалиться в яму, и никто бы так и не выяснил, куда исчез Ричард Окделл, теньент медицинской службы, Рыцарь Талигойи. Я всё вертел в голове эту мысль, про грузовик, про трупы, а на следующее утро, после обхода, пошёл с очередным докладом к Альдо. Он бегло просмотрел бумаги, поставил подпись, и я ушёл составлять список дефицитных препаратов и проверять чистоту в моём блоке. Альдо несколько раз подчеркнул, что не должно остаться ни пылинки: Эрнани Ракан слыл большим поклонником гигиены. После обеда, показав снабженцам разрешение Альдо на поездку в город, я взял машину и через два часа с небольшим был в Крионе. Первым делом я наведался на аптечный склад. Отдал список, пообещали, что лекарства будут через неделю. Потом я немного прогулялся — после гальтарской тишины улицы казались непривычно оживлёнными, машины сигналили, и я вздрагивал, поспешно отступая на тротуар. Я зашёл в магазин готового платья, кое-что примерил, взял две пары брюк из надорской шерсти и несколько рубашек, хлопковых, просторных. Поездка в город — для офицера с режимного объекта чем не повод приодеться? Я прошёлся по парку, набрёл на палатки, где жарили мясо и пекли пирожки. Дым щекотал ноздри, во рту собралась слюна — я купил всего понемногу. То, что не съем сразу, быстро остынет, жёсткое мясо будет отдавать загустевшим жиром — что с того, мало ли причуд у гальтарского врача, соскучившегося по вредной уличной еде. Выждав ещё немного, я вернулся к машине, сложил свои покупки на сиденье рядом со свёртками, которые я прихватил из Гальтары, и поехал назад. Солнце садилось, я опустил заслонку перед стеклом, но всё равно то и дело жмурился: светило прямо в лицо. Я моргал, перед глазами всё чернело — хоть вспоминай легенды о башне Четверых. Кажется, эта башня и должна была находиться где-то близ Гальтары, и являлась она Повелителям в момент опасности… Что ж, не будь я из рода Повелителей Скал, вряд ли я оказался бы в тот самый момент там, где оказался. А что до опасности — я мог только надеяться, что мне повезёт, и следить за дорогой, и не придавать значения тому, что ладони на руле взмокли. Не доезжая до съезда на Гальтару, я повернул машину и съехал прямо в каменистую степь, попылил напрямик. Теперь я держал не больше двух-трёх хорн в час, и всё равно меня подбрасывало на кочках, и я пытался не думать о том, как опасно выпрыгивать из кузова на ходу, как легко повредить позвоночник или пробить череп, как сбивает с толку слабость после релаксантов, помноженная на тряску, на страх… Я остановил машину у реки, возле красных скал, вышел, огляделся. Свистнул — долго, протяжно, по ветру. Никого, только в кустах копошилось что-то серое — должно быть, ызарги. У меня внутри всё стянулось узлом, но я ещё не успел прочувствовать ужас — сорвалось! поймали! — когда из-за каменной плиты высунулось голое плечо, и я увидел Арнольда Арамону, который во время эксперимента не раз угрожал сломать мне шею. Потом увидел тебя, потом бергера с жёлтым лицом — его имя я так и не запомнил, хотя составлял и подшивал заключение о его смерти, и потом он показания давал следователю трибунала. В лицо где хочешь узнаю, в толпе, на другой стороне улицы, а как зовут… «Эр доктор, мог бы и поторопиться, мы тут все яйца отморозили», — Арамона огрызался, наверное, это помогало ему не терять бодрости. Я бросил вам свёртки с одеждой и еду, деньги сунул тебе в ладонь. Ни документов, ни убежища я вам дать не мог, вам предстояло выбираться самим, и я понятия не имел, велик ли шанс. Я спросил тебя утром на обходе, сможешь ли ты уйти и увести ещё нескольких, если я вытащу вас за «колючку», и ты кивнул, и мне оставалось положиться на тебя. Арамона кряхтел и ругался, натягивая рубашку, желал мне, чтоб меня так помотало в грузовике с трупаками, чтоб я в речке как говно бултыхался и вылезти не мог, чтоб я всю душу выблевал — и ещё множество затейливых напутствий. Бергер бормотал что-то вроде «спасибо, эр Окделл, спасибо», и пальцы у него дрожали. Ты спросил: «Остаёшься?» Я оставался. С вами мне не стоило в любом случае, беглого врача из Гальтары стали бы искать, а трое заключённых — мертвы, не выдержали нагрузки на сердце, сосуды и почки, доктор Окделл подписал заключение о смерти и никому не придёт в голову его оспорить. А если уходить потом… Мне нужно было хотя бы попробовать вытащить остальных. Не сразу, по двое, по трое, вот как вас сейчас. Один уже не спасся, тот, кого за ноги вытащили из камеры удушения — он был из моих, и он пережил солёную воду, понемногу шёл на поправку, а камеру не пережил, хоть и не пускали туда газ, а остаточная концентрация была слишком мала, чтобы отравиться насмерть. Я вскрывал его — инфаркт, остановка сердца. Но тридцать семь оставались, и ещё кого-то привезут. Может, я сделаю только хуже, может, я окончательно увязну и никогда уже не вылезу. Но я попробую. Как ты говорил — «не проиграть там, где выиграть невозможно»? …Меня покачивает на полке, я дремлю и просыпаюсь, вырываюсь из красного марева, и дремлю опять, и как будто заново растираю ваткой твою руку ниже локтя, прижимаю вену, проступающую под прозрачной кожей — вколоть смесь релаксантов, чтобы поверили, чтобы вынесли тебя как труп и сунули в кузов, под брезент, чтобы очнулся и вспомнил: вывезут, машина наберёт скорость — дождаться, пока свернёт на грунтовку, сбросит скорость на повороте, и прыгать. Игла входит тебе под кожу плавно, чуть под углом, я отрываю от неё взгляд и смотрю тебе в глаза. Ты усмехаешься.