Письма к другу Тео

От первого шага по тёмному паркету солнечный луч, деливший комнату пополам, наполнился поблескивающим вихром пыли. Здесь не жили два месяца — казалось бы, всего ничего, но хватит для того, чтобы все в ней обрело какой-то музейный вид. Аккуратно застеленная кровать, шкаф, книжная полка, письменный стол с оставленной на углу стопкой записей — все так, как в конце июня, когда был сдан последний экзамен, а вместо эссе студенты второпях хватали чемоданы, чтобы успеть на поезд. Но солнце, которое грело толстые каменные стены Кембриджа сквозь узкие окна, было уже августовским, на тонкой грани необычно для Англии жаркого лета и мягкой осени. Адам присел поверх одеяла в таком же пропыленном, как и вся его комната, дорожном костюме и осмотрел спальню, довольно поджимая губы: где бы он ни был, это место всегда оставалось его домом. Если бы он верил в существование души — а он не верил — то был бы готов поклясться, что его выглядела бы именно так. Оставалось только разложить ещё пахнущие солёным морем вещи из чемодана и пройтись по этажу: в этом году он припозднился, приехав за день до начала семестра, и университетское общежитие уже ожило, отзываясь приглушенными голосами из-за стен и стуком каблуков по паркету откуда-то сверху. — Мистер Андерсон? — Мистер Дарси? — задумавшись, он не заметил, что в дверь не только постучали трижды, но и осторожно приоткрыли, заглядывая в комнату. Мистер Дарси — профессор математики, статный мужчина и его самый тихий сосед, с которым они любили обсудить утреннюю газету или новый трактат, амбициозно отправленный в редакцию университета. Если бы интеллигентность была человеком, то у неё было бы лицо Дарси. Он душевно сжал протянутую Адамом для приветствия ладонь и поинтересовался, как его коллега провел летние каникулы, что интересного обсуждают на вечерних встречах в Париже и какие книги читают во Флоренции. Сдержанная любознательность Дарси блестела в его серых глазах и бликах солнца на толстых линзах очков, и с ним было приятно поделиться новостями, на прощание одолжив пластинку с записью «Тристана» Вагнера из Берлинской капеллы. Наутро первого дня сентября небольшая аудитория с амфитеатром выглядела так же по-летнему блаженно и лениво, как и студенты, которые на ходу застегивали верхние пуговицы рубашек и подтягивали галстуки, подходя к учебному корпусу. За ними Адам наблюдал из окна, оставаясь незамеченным в его тени: сейчас они выглядели мальчиками, а не будущими учёными джентльменами. С обгоревшими носами — сказывается лето в яхт-клубе, выбеленными солнцем волосами, которые едва уложить в аккуратную причёску после недель ветра и солёной воды, громким смехом, не успевшим утихнуть по пути от общежития. Им бы ещё пить холодный лимонад и вгонять в краску хорошенькую горничную, а не сидеть в библиотеке со стариком Кантом и его идеализмом. Молодость — вот их безусловный принцип. — Доброе утро, — расслышав отголоски последней шутки на пороге аудитории, Адам обернулся к ним и, сложив руки за спиной, улыбнулся своим студентам. — Присаживайтесь, только... Мистер Бэрримор! Молодой человек замер на первой ступеньке, не доверяя взгляду преподавателя даже тогда, когда тот улыбался уголками губ. — Не садитесь слишком далеко, я все-таки надеюсь на увлекательный диалог. Очевидно, что Бэрримор надежд преподавателя не разделял, кроме того, не слишком пытался это скрыть, раздосадовано поджимая губы даже не отвернувшись. — Смотри, как его перекосило, а… Наверное, в мыслях ещё гоняет клюшкой с друзьями отца свои далеко идущие перспективы... — каждый второй откликнулся шёпотом и очередная волна общего воодушевления сдвинула начало лекции ещё не несколько секунд. Профессор Андерсон не отличался терпением или чувством юмора, предпочитая веселиться два раза в году — во время зачетных недель и, особенно душевно, принимая экзамены у студентов, которых видел впервые. Поэтому, стоило Бэрримору открыть рот ради парирующего комментария, преподаватель молча поднял ладонь вверх и всем своим видом — от плотно стиснутых губ до морщинки между густых бровей — призвал аудиторию наконец-то погрузиться в тишину и прерывать ее разве что шуршанием конспектов. Философия — непрерывный диалог, симбиоз мыслей и убеждений, но сейчас профессор Андерсон предпочёл жёсткую диктатуру и абсолютный культ личности, показательно раскрывая журнал посещений и занося над ним руку для переклички. — Алфи, Армстронг, Бэрримор… Но вместо последнего отозвалась входная дверь, тихим скрипом оповещая всех в аудитории, что лекции не суждено начаться вовремя. — Прошу прощения, можно войти? — по правде говоря, опоздавший уже вошёл, переступив порог потёртыми носками кожаных туфель, и теперь смотрел на преподавателя без раскаяния, но с уважением. Он сильно отличался от своих коллег, которые в очередной раз зашуршали своими голосами громче желтоватой бумаги тетрадей. Бледное лицо без единого намёка на солнечные жаркие поцелуи было тронуто разве что едва уловимой россыпью веснушек, а густые смоляные волосы, на зависть каждому из присутствующих в аудитории, были послушно уложены назад, обнажая высокий лоб и подчеркивая правильные черты лица: ровный нос, тонкие четкие губы, миндалевидные тёмные глаза в обрамлении пышных ресниц и выразительные брови, отчего его выражение лица гармонично объединяло в себе почти детскую наивность и смелый вызов. Последнее, наверное, и было тем, что остановило профессора от просьбы закрыть дверь аудитории с обратной стороны и впредь не опаздывать. — Профессор? — опоздавший и неизвестный Андерсону, он заставил снова посмотреть на себя коротким окликом. — Меня зовут Тео. Тео Дэвид Хатчкрафт, декан только пять минут назад подписал приказ о моем зачислении, стало быть, я не мог явиться на занятия без официального на то разрешения и подтверждения статуса студента. Ещё раз прошу прощения, что не успел к первому звонку. Позволите зайти и присоединиться к лекции? Бровь профессора Андерсона приподнималась вместе с тем, как набирал обороты монолог новенького — едва заметно, но достаточно для того, чтобы придать лицу выразительную эмоцию, одну из тех, которую студенты пожелали бы никогда не наблюдать. — Заходите, — быстрым движением кончиков пальцев разгладив морщинку между бровей, Адам кивнул ему и указал на свободное место прямо перед своим столом. — И в другой раз, будьте добры, опаздывайте молча. Хатчкрафт кивнул и прикрыл за собой дверь прежде, чем занять одну из парт, а профессор, поджав губы, водил пером по списку студентов и ждал, пока в аудитории снова будет тихо. — Мистер Хатчкрафт, верно? — не увидев в своих записях его имени, Андерсон поднял на новенького взгляд и слегка прищурился. — Да, профессор. Тео Хатчкрафт, — отозвался тот, выравнивая на столе стопку из учебника и нескольких тетрадей. — Теодор... — аккуратно помещая длинное имя в узкий столбец, Адам проговаривал его себе под нос и едва не оставил кляксу, когда его снова перебили. — Просто Тео, профессор. На мгновение их взгляды — открытый юношеский и пронзительный профессорский — зацепились друг за друга, и если для Тео его замечание не значило ровным счётом ничего, то по лицу Андерсона было сложно понять, о чем тот думает. Лёгкий шёпот, который можно спутать с шелестом ещё зелёных листьев в приоткрытое окно, прокатился по аудитории: наглость новенького одновременно и возмущала, и восхищала. Профессор Андерсон терпеть не мог, когда обрывают на полуслове или возражают его правоте, но Хатчкрафт этого не знал, потому, кажется, даже слегка улыбнулся и продолжил выкладывать письменные принадлежности из сумки. — Тео, — скрипнув не зубами, но пером ручки по толстой бумаге, чтобы превратить "д" в простую завитушку над именем, Адам захлопнул журнал и поднялся с места. Обойдя кафедру, он занял свое привычное место перед ней — опираясь на неё поясницей и сложив руки на груди, как негласный сигнал студентам, что сейчас они должны умолкнуть и в ближайшие полтора часа открывать рот исключительно ради философских размышлений над его вопросами. — Рад вас видеть, — тон преподавателя неожиданно смягчился, а глубокая складка на лбу исчезла сразу же, как он перестал хмуриться. — Надеюсь, вы хорошо провели летние каникулы... Несколько вздохов сожаления из разных концов аудитории заставили профессора Андерсона прикрыть губы тыльной стороной ладони, чтобы не расстроить мучеников науки своей улыбкой. — ... И не забыли прочитать литературу из списка, который я дал вам после экзамена, потому что про «Весёлую науку» сегодня поговорю я, а в среду после полудня — вы, — склонив голову набок, Адам обвел взглядом студентов, которые наоборот с любопытством рассматривали все вокруг, но только не смотрели на него. Кто-то снова не сдержал вздох. — Неужели я оптимист? — Андерсона это отчего-то развеселило, и он отошёл от кафедры, неспеша вышагивая вдоль первого ряда. — Gott ist tot? Oder lebt Gott? Был ли мёртв Бог на самом деле — не было написано между строк. Глубокие размышления Ницше устами профессора разливались по аудитории так же легко и тепло, как сентябрьский солнечный свет расстилался по деревянным партам и полу, наполняя всю аудиторию иллюзорным теплом. Желание соприкоснуться не с философией, но с теплом заставляло студентов подставлять свои лица солнечным лучам и ловить зайчики по столешницам парт, будучи таки пойманными чуть позже строгим взглядом преподавателя и виновато опуская голову в пустую тетрадь. Конспектировать философию — все равно, что заново учиться дышать или ходить. Естественное и настоящее, это то, что нужно слушать и о чем говорить, спорить или соглашаться. Но новенький усердно писал. Поспевал ли за каждым словом или выхватывал только саму суть — Андерсон не знал наверняка, но скрежет карандаша слышал так же хорошо, как если бы он пытался перекричать его в сонной аудитории. Кроме привычки записывать, он был левшой, что моментально выделяло его из ряда коллег. Те, не ожидая подвоха, теснились ближе, вероятно, что надеясь на короткое знакомство за спиной профессора, но как только Тео открыл тетрадь — соседи, как один, отсели дальше на целый локоть, поглядывая уже с меньшим дружелюбием, но все ещё интересом. — ... «Сам Бог не может существовать без мудрых людей», — сказал Лютер, и с полным правом; но «Бог ещё менее может существовать без неумных людей» — этого добрый Лютер не сказал!» — тезисами белым на чёрной доске оставляя не точку сегодняшней лекции, но запятую, профессор отложил кусочек мела и отряхнул руки. А после помедлил и всё-таки взял клочок ткани, предназначенный как раз для перепачканных ладоней или глупых мыслей. С особой тщательностью протирая пальцы, профессор снова сделал шаг навстречу первому ряду, не изменяя себе и будто невзначай заглядывая в конспекты. Кто-то не записал ничего, кроме даты и темы, другой — осилил первую часть лекции, оставляя заметки, а вот тот, кто все время сидел не поднимая головы, и сейчас скрёб грифелем бумагу, размашисто бросая кисть руки от одного края страницы к другому. Заметь эту резкость раньше, Андерсон заинтересовался бы стилем ведения записей ещё тогда, когда в его голове звук движения карандаша по бумаге перебил собственные мысли. Новенький не пренебрёг датой, темой и именем профессора. Ещё две цитаты были разбросаны по тетрадному листу, прерываемые странными витиеватыми линиями, а вся соседняя страница была изрисована смутными образами, отдаленно напоминающими силуэты людей или стволы и кроны несуществующих деревьев. — Gott ist tot? — обрывая свои же рассуждения о добре и зле, профессор остановился точно напротив Хатчкрафта, но взгляд его все еще пытался угадать образы в чужом рисунке. — Oder lebt Gott? *Бог мёртв? Или Бог жив? (нем.) - «Веселая Наука» Ф. Ницше. В аудитории повисла тишина и только скрежет грифеля прерывал ее обрывистыми резкими штрихами. Расслышал ли Тео голос преподавателя слишком близко или почувствовал его взгляд, но, сделав последний очерк, он сжал карандаш в кулак и поднял голову, только сейчас встречаясь взглядом глаза в глаза. От строгости в голубых глазах не было и следа, только неприкрытое торжествующее лукавство, с каким ловят с поличным и ждут чистосердечного. Хотя, профессор вряд ли ждал раскаяния. Он искренне наслаждался тем, что поймал бездельника. Щурился и молчал, но уголки его губ, прикрытые густой рыжей бородой, были удовлетворенно приподняты. Он ликовал: блеском в глазах и тайной улыбкой, с полосой солнечного света, рассекающей его лицо будто напополам, где одна сторона неизменно находилась в тени. — Gott der Verfängliche Ist Dichter-Erschleichniss … — Тео заговорил и тишина прервалась не только его голосом, но и волной шепота вокруг, будто аудитория сделала вдох, как единый организм, втягивая воздух слишком громко. Но профессор и бровью не повел, а Хатчкрафт продолжил, прикрывая свою тетрадь и придвигая ее к себе ближе все той же левой рукой. — Welt-Rad, das rollende, Streift Ziel auf Ziel: Noth – nennt’s der Grollende, Der Narr nennt’s – Spiel. * Бог – вседразнящая Рифма: на случай… Цель, и как следствие – Только дыра, Хмурому – бедствие, Дурню – игра… (нем.) «Веселая Наука. К Гёте» Ф. Ницше. Чистота его произношения и произвольное дыхание, чередование выдоха и вдоха, ровный спокойный взгляд и, кажется, едва уловимая улыбка на губах — все указывало на то, что новенький не просто слышал все, что надиктовывал профессор, но и с легкостью мог парировать его выпады, даже если это обмен цитатами Ницше. — Уделите мне несколько минут вашего времени, сэр? — слыша треск звонка из коридора, Хатчкрафт так же, как и остальные студенты, сразу же поднялся на ноги, отчего стал едва ли не на голову выше преподавателя. — Мне нужен список литературы. Услышанное и вправду впечатляло. Откровенных бездарей в Кембридж, конечно, не принимали, но процитировать Ницше в оригинале — весьма недурно как для первого дня нового семестра. — Да, пойдёмте, — развернувшись на каблуках, профессор Андерсон с какой-то несвойственной преподавателю живостью легко вспрыгнул на кафедру, жестом приглашая следовать за собой. — Одну минуту! Он не повышал голос, но поднял вверх раскрытую ладонь, и студенты тут же обернулись к нему, так и не успев сбежать из аудитории. — К среде прошу вас освежить в памяти первую книгу «Веселой науки», — сцепив пальцы в замок, он переводил взгляд между лицами своих учеников, так, чтобы в светлой голове каждого отложилось его задание. — И, пожалуйста, не нужно перелистывать прелюдию — она важна для понимания. Увидимся в среду. Коротко кивнув всем на прощание, Адам впервые за полуторачасовую лекцию присел и стал перекладывать свои записи в поисках чистого листка, пока его не придвинули осторожно под локоть с противоположной стороны. — Возьмите мой, — Тео кивнул на аккуратно вырванную из блокнота страницу, и пролегшая на секунду складка непонимания между бровями профессора разгладилась, сменяясь едва заметной улыбкой в уголках губ. — Вы меня приятно удивили, — размашисто выводя названия книг и имена авторов, Андерсон оценивающе взглянул на новенького. — Если это, конечно, не пыль в глаза хвастовства ради... — Нет, я читал, — молодой человек внимательно наблюдал за тем, что появляется из-под пера преподавателя философии, отчего почти нависал над ним, бросая тень на бледно-желтую бумагу и длинные пальцы, сжимающие ручку. — И «Генеалогию морали» тоже. — Прочитаете ещё раз, — вдавив точку в конце строки чуть сильнее, чем требовалось, Адам протянул ему готовый список литературы, придерживая тот кончиками пальцев за самый уголок. — Уверен, откроете для себя много нового. Разговор для профессора Андерсона был окончен ровно в тот момент, когда из его рук забрали список. Он поднялся на ноги и, складывая книги в портфель, планировал зайти в библиотеку перед обедом — нужно было узнать, хватает ли экземпляров «Веселой науки» для всех тех, кто надеется прочесть её за две ночи. Хатчкрафт до сих пор возился с застежками на своей сумке, и Адам прислонился плечом к дверному проему, наблюдая за ним с поджатыми губами, которые знающие его студенты расценят как лёгкую степень недовольства. — Тео, — вдруг вспомнив ещё об одном, что зацепило его в новом студенте, профессор негромко позвал того, уже держа ладонь на дверной ручке. — У нас здесь класс философии, а не рисования. Голубые глаза смотрели с едва ощутимым упрёком, ещё не строго, но вычитывая юношу как мальчишку. Андерсону показалось, что на красивое лицо легла тень печали, когда Хатчкрафт молча кивнул и забросил сумку на плечо, и это отчего-то смягчило его тон. — Спросите у ваших однокурсников мистера Милборна, он ведёт клуб живописи по вторникам, — пропустив Тео первым выйти из аудитории, теперь профессор вышагивал рядом с ним по коридору, между парой слов кивая кому-то в знак приветствия. — А в четверг мистер Смит собирает кружок фотографии. Обычно они встречаются возле северных ворот за четверть до золотого часа. Но не забудьте про наш семинар, мистер Хатчкрафт. — Мне труднее любого другого даётся искусство фотографии, но, — Тео вдруг закусил губу, вместе с тем припрятав едва ли смущенную улыбку, но спустя два неспешных шага на молодом лице не осталось и следа уязвимых эмоций. — Благодарю за приглашение, сэр. Приглашением это не было, оттого профессор только и смог, что вздохнуть вместо ответа. Что-то в легкости, с какой новенький вел диалог и каких слов он не смущался, заставляло Андерсона заинтересованно щуриться и прятать руки за спину, коротко кивая знакомым лицам, проплывающим мимо. — Хорошего дня, — такой же короткий учтивый кивок он получил и от Хатчкрафта, когда они оказались на развилке. — Взаимно, Теодор, — не нарочно, только в силу привычки, Адам использовал нежелательный вариант имени и даже не заметил этого, но в момент, когда носки туфель уже развернулись в сторону библиотеки, тонкая симпатия к новенькому снова колыхнулась сначала смелостью студента, а после — уже личным недовольством. — Просто Тео, профессор, — сделав едва ощутимую паузу перед обращением, Хатчкрафт, вопреки категоричному тону, мягко улыбнулся и поправил лямку сумки на плече. — Вы привыкнете. Андерсон не разделял уверенности студента, кроме того, ему понадобилась доля секунды, чтобы усилием воли заставить себя воздержаться от ответа и просто отвернуться, напоследок кивнув. Прозрачный тюль симпатии путался в собственных складках и оставлял неизгладимые заломы, отчего однозначное мнение о новеньком становилось похоже на призму. Как солнечный свет проскальзывает сквозь тот самый измятый тюль, так и Адам пока не мог однозначно увидеть ни лица, ни силуэта. И где-то на этих мыслях его снова оборвал уже ставший неприятным голос. — Профессор! — не нужно было оглядываться, чтобы знать, кто требует его внимания, отойдя всего-то на пару метров. — Сэр? Держа язык за ровными зубами строже, чем когда либо, Адам обернулся и только коротко вскинул бровь, требуя объяснений. — Философия — искусство? — он спрашивал, в чём-то отзеркаливая мимику: так же приподнимая бровь, но его взгляд больше не имел ничего общего с когда-либо уличённым смущением. — Без всяких сомнений, — лаконично ответил профессор, всем своим видом демонстрируя, что ему не нравятся диалоги в коридорах на расстоянии больше, чем метр, когда любое слово может быть выхваченным из контекста случайными ушами. — Стало быть, вы всецело переданы ей, — улыбка на тонких четких губах стала ярче, а карие глаза стали ещё темнее в лукавом прищуре. — И весьма ревнивы. Не будущий учёный или философ, но мальчишка сейчас смотрел прямо в глаза и пятился, вальяжно перекачиваясь с пятки на потертый носок стареньких туфель. — Объяснитесь? — обещание самому себе держать язык за зубами трещало морщинками в уголках губ, изогнутых вниз, и в уголках глаз. — Искусство ревниво, — только и выдохнул Тео, слегка разводя руки в стороны и готовый вот-вот отвернуться и убежать дальше по коридору. — Оно требует, чтобы человек отдавался ему всецело. Микеланджело Буонарроти. До встречи, профессор!