Письма к другу Тео

Хатчкрафт не оставил профессору возможности сказать последнее слово в их странном диалоге, развернувшись в противоположную сторону и скрывшись между колоннами и спинами других студентов. Такое же дерзкое нарушение этикета, как и заявляться на занятие с опозданием, или рисовать вместо конспекта прямо перед носом преподавателя, или заглядывать в его записи через плечо — другой бы уже был выставлен за двери аудитории, но этот молодой человек будто бы искренне не понимал, где нужно очертить ту самую границу между ним и старшими. Впрочем, этикет — та же мораль, что в каждом отдельном человеке есть отголоском стадного инстинкта, и Тео явно следовал голосу разума, а не совести. Для ницшеанства — похвально, для профессора Андерсона — раздражающе до плотно поджатых губ, ибо он терял контроль над беседой там, где привык быть бесспорным авторитетом. — Как прошло ваше первое занятие, Адам? — мистер Дарси ловко орудовал вилкой и ножом, глядя на коллегу вместо своего йоркширского пудинга, но при этом разрезая его на две равные половины. — Неплохо, — отложив приборы, Андерсон потянулся к полотняной салфетке и аккуратно промокнул губы прежде, чем ответить. — Читал о «Веселой науке», в среду проведём семинар. Не хотите присоединиться, послушать глас юных умов, Уильям? — Знаете, был бы рад услышать от юных умов что-то действительно толковое, — он вдруг оживился, отвлекаясь от обеда окончательно. — Мой класс, кажется, за лето забыл, как выглядит книга. — Читали сегодня третьему курсу? — Адам сощурился, припоминая расписание на семестр. — Именно, — видимо, третий курс не заслуживал большего внимания, и профессор математики предпочел прожевать кусок пудинга. — Чистые листы. — Печально, — слегка пожав плечами, Андерсон подравнял съехавшие с края тарелки вилку и нож. — А на втором курсе новый студент. — Да что вы? — в глазах Дарси снова зажегся тот самый пытливый огонёк. — Что представляет из себя? — Наглец, — взвесив все, что мог сказать о Хатчкрафте после их первой встречи, Адам ответил с ощутимым промедлением. — Но, кажется, толковый. Цитировал Ницше в оригинале и абсолютно ничего не делал на лекции. — Восхитительно! — морщинистое лицо Уильяма сияло именно этой эмоцией. — Второй курс, говорите? Как зовут? — Тео Хатчкрафт, — отодвинув от себя тарелку, профессор Андерсон уже собирал со стола недочитанную газету и футляр с очками. — Будьте осторожны, не назовите его Теодором. Выест мозг десертной ложкой. Кивнув на прощение, чтобы не отвлекать коллегу от остатков обеда рукопожатием, Адам вышел из обеденного зала, оставляя себе время для неспешной прогулки до западного крыла, где у него была назначена лекция для первокурсников. Профессор Андерсон не без удовольствия отмечал, что на следующий день почти весь второй курс ходил по университету с томом «Веселой науки», явно наверстывая непрочитанное за лето. Успеть прочитать первый раздел — возможно, но достойно осмыслить его и выдать на семинаре умную мысль, которая ещё не была чьей-то, — очень вряд ли. За это он и любил философию. Можно читать один и тот же трактат каждый год и все равно открывать для себя что-то новое: эмпирические знания и трансцендентный опыт накладывались друг на друга, подобно страницам книги, ежедневно. Естественно, если бытие человека не ограничивается угадыванием, что же сегодня подадут на ужин. — Добрый день, — Адам приветствовал студентов, стоя рядом с кафедрой и на этот раз не имея на своем столе ни тетради, ни ручки. — Прошу сесть поближе, чтобы мы могли видеть друг друга. Ещё несколько минут ученики собирались в аудитории, почти теснясь плечами друг к другу, чтобы по просьбе профессора уместиться в один ряд, но никто больше не пересмеивался. Напротив — серьёзно поджимали губы и сводили брови к переносице, настраиваясь на долгую беседу. — Оставьте на столах лист бумаги, ручку и ваш экземпляр «Веселой науки», который, я надеюсь, вы не забыли взять с собой, — Андерсон немного хмурился, взглядом поверх голов пересчитывая студентов. — Откройте прелюдию и выберите одну из рифм, рассуждением на предмет которой вы хотите поделиться с нами. На это у вас... — он одернул рукав пиджака, сверяясь с наручными часами. — Пятнадцать минут. Адам прошёл вдоль ряда сдвинутых столов, проверяя, есть ли хотя бы одна книга на двоих, и остановился в двух шагах от сидящего с краю Хатчкрафта, перед которым был только тетрадный лист и карандаш. — Надеюсь, что ваших мыслей хватит как минимум на две страницы. Мистер Хатчкрафт, где ваша книга? — Там же, где его красноречие, — вместо Хатчкрафта отозвался Бэрримор и получил сразу несколько одобрительных смешков, парируя строгий взгляд преподавателя мягкой ухмылкой. — Очевидно, что мистеру Хатчкрафту не хватило экземпляров. — Мое красноречие не точат книги, а чтобы заточить твоё — не хватит библиотеки всего мира, — эти двое обменялись взглядами и, удовлетворившись перекошенной физиономией коллеги, Тео поднял глаза на стоявшего перед ним преподавателя. — И всё-таки? — Андерсон затребовал объяснений с едва уловимой ухмылкой, припрятанной в рыжей бороде. — Искренне изумляюсь вашей способности вести бессмысленные диалоги с коллегами, когда ответа требует преподаватель, но вопрос напоминает о себе пустым столом перед вами. — Боюсь, Бэрримор опередил меня с ответом, — Хатчкрафту хватило доли секунды, чтобы смахнуть с лица тень недовольства и продолжить в свойственной нагловатой манере. — Декан отдал мне мой читательский билет только вчера после занятий и в библиотеке не осталось ни одного экземпляра, кроме первоиздания, которое не отпускают на руки. Заведённые словесной перепалкой студенты продолжали шуршать сплетнями, планомерно смыкая круг и погружая всю аудиторию в непрерывный шум. Молчал только профессор, чьё выражение лица удивительно гармонично объединяло откровенное недовольство с толикой лукавства и даже иронии, которая блестела в светлых глазах и дергала уголки губ то вверх, то вниз. Будто он сам не мог до конца определиться, какие именно чувства и эмоции в нем провоцирует новенький. — И какое решение вы видите в этой ситуации? — это уже было откровенной игрой с уязвлённым самолюбием Хатчкрафта, которым тот так показательно кичился, или Адам только хотел видеть реальность именно таковой. — Безусловно, я должен был подумать об этом раньше, — только начал Тео в своё оправдание и был перебит утвердительным кивком и колким замечанием. — Именно. — И всё-таки, могу я попросить ваш экземпляр «Веселой науки»? — безошибочно определяя ответ на свой вопрос изменениями в лице напротив, Хатчкрафт поспешил уточнить. — Только на время сегодняшнего семинарского занятия. Я помню несколько рифм наизусть, но имея под рукой тексты всех шестидесяти трех, у меня получится глубже осмыслить ответы моих коллег и принять участие в дискуссии. Андерсон дернул бровью ещё на середине фразы, которая Бог весть каким образом пришла в эту светлую голову. Он бы сам никогда не подумал о том, чтобы занимать преподавателя своими проблемами, более того — за все годы, что он был и студентом, и учителем, кажется, ни разу не становился свидетелем подобной просьбы. — Ещё бы вы просили мою, — он сделал акцент на этом прежде, чем продолжить, — книгу не только на время сегодняшнего занятия. Мистер Хатчкрафт, то, что вы не удосужились решить этот вопрос до занятия, — чья проблема? Отворачиваясь от него в сторону кафедры, ответа Адам не ждал, хотя был уверен, что лишняя секунда его промедления — и Хатчкрафт найдёт, что вставить в свое оправдание. Впрочем, для попыток оправдаться нужно хотя бы чувствовать свою вину, которую в тёмных глазах едва ли рассмотреть. — Вы могли обратиться за помощью к сокурсникам, уверен, они бы нашли возможность помочь с вашей... Неудачей, — профессор многозначительно поджал губы, неспешно выкладывая из своего портфеля несколько книг. — На худой конец, вы бы успели переписать несчастные шестьдесят три рифмы от руки менее, чем за одну ночь. Выбрав одну из книг, Адам так переложил её в руках, чтобы была заметна темно-бордовая обложка с буквами из золотого тиснения — «Ф.Ницше. Весёлая наука». — И, как я понимаю, к занятию вы также не готовились — у вас ведь не было книги, верно? Профессор Андерсон внимательно вглядывался в его лицо, от угла к углу поворачивая книгу в пальцах, а шумок любителей посплетничать умолк, погружая аудиторию в тишину, которая сквозила невероятным любопытством к их диалогу. — Я помню... — Несколько рифм наизусть, я вас с первого раза расслышал, благодарю, — Адам оборвал негромкий, но точно не пристыженный голос, с неизменно прохладным взглядом. — А я просил прочесть весь первый раздел. Придерживая книгу крепче, Андерсон спустился с кафедры и с тихим хлопком положил перед ним свой экземпляр, пока студенты с дальнего края столов выглядывали из-за плеч друг друга, только бы рассмотреть уничижительную сцену. — В первый и последний раз. Заметки на полях не вашего ума дела. И, — Адам вышагивал вдоль столов, обращаясь к Хатчкрафту уже не глядя, пока не обернулся к нему с другого конца небольшой аудитории. — Рассуждение на предмет двух рифм. Пятнадцать минут. Можете уже начинать. Униженный, но не сломленный — лаконично и ёмко можно было описать весь внешний вид Хатчкрафта: от плотно поджатых губ и едва участившегося дыхания до твёрдого движения, каким он придвинул все необходимое ближе и начал что-то выводить на листе бумаги. Профессор незаметно для всех поморщился. Отчего-то снова среди десятка карандашей он слышал только один. Тот двигался резко, но в то же время будто играя со звуком и, очевидно, с линиями: от точек до заметных завитушек, подчеркиваний и других элементов, которые Тео сразу же прикрывал ладонью. Вряд ли нарочно, это было особенностью его письма, как и то, что только сидя с левого края он никому не мешал. Интересным было ещё то, что, в отличие от остальных, он будто и правда не нуждался в печатном издании. Заимствованная с таким публичным унижением книга сейчас лежала слева от Хатчкрафта и его взгляд задевал желтоватые страницы только тогда, когда локоть цеплялся за потертую обложку. Пока другие пытались уличить момент и обменяться мыслями с соседом, новенький увлечённо вел диалог с самим собой, бесшумно шевеля губами, хмурясь своим записям или улыбаясь, снова выводя что-то на исписанном листе, который очень быстро отправился в сторону, уступая место новому и чистому. — Две минуты, — сверившись со своими наручными часами снова, Андерсон зашёл на последний круг вдоль столов, уже молча, но оценивая пока только количество написанного у каждого из студентов. К моменту, когда пристальный взгляд голубых глаз дотянулся до рукописи Хатчкрафта, внутренние часы подсказали хлопнуть в ладоши и привлечь внимание низко опущенных над столами голов. — Время, — не отнимая ладони друг от друга, профессор занял своё излюбленное место перед кафедрой и облокотился о неё бёдрами. — Пятнадцать минут, одна рифма. Бэрримор, начнём с вас. Прошу. Студента заметно передернуло, но он промолчал, только метнул в сторону новенького быстрый хмурый взгляд, как если бы он должен был быть сейчас на его месте и открывать семинар. Чего и следовало ожидать, каждый второй мыслями был слишком далеко от аудитории, а тем более от «Веселой науки». Прочитанный наискось первый раздел оборачивался глупыми несостыковками и примитивными мыслями, которые не будили интерес к дискуссии, более того, некоторые из ответов не заслуживали того, чтобы Адам отвлёкся от созерцания серого неба за окном, обещающего моросящий дождь. — Ваша удача, мистер Хатчкрафт, — избрав тактику вызывать студентов точно по очереди, к моменту, когда отчитался предпоследний, времени осталось от силы минут пять. — Мы вряд ли успеем послушать ваши мысли на предмет двух рифм. Поэтому, выберите одну и, мой вам совет, выбирайте тщательно и постарайтесь не разочаровать меня в решении поделиться с вами книгой. — Я постараюсь, сэр, — снова с едва ощутимой оттяжкой перед последним словом, но Хатчкрафт выглядел куда собраннее и воодушевленнее, чем в самом начале семинарского занятия. — Позволите начать? Адам только кивнул и повел ладонью в приглашающем жесте. — Благодарю, — Хатчкрафт бросил короткий, первый и последний взгляд на свои записи, и перевёл дыхание. — Рифма пятая. Диалог. В аудитории снова воцарилась тишина. Если бы все сегодняшнее занятие было театральным представлением, то сейчас начался второй акт. — «Был я болен? Исцелился. Мой рассудок помутился. Что за врач меня лечил? — он снова цитировал оригинал, не заботясь о языковых способностях коллег. — Верю я – ты исцелился: тот здоров, кто все забыл»…

***

— ... А к полудню пятницы я прошу вас перечитать первый раздел снова и мы повторим сегодняшнее веселье, потому как сегодня это была крайне печальная наука, — спроваживая студентов, профессор не торопился обгонять их в дверях, напротив, сидел за своим столом и увлечённо вертел в пальцах очки, пытаясь что-то рассмотреть в прозрачных тонких стёклах. — Ваша книга, сэр, — Хатчкрафту вошло в привычку вторгаться в мысли преподавателя, хотя сам он вряд ли об этом догадывался. — Ещё раз благодарю за… — Решите эту проблему без моего участия. Даже косвенного, — обрывая на полуслове, Андерсон растянул губы, больше кривясь, нежели улыбаясь, и хлопнул ладонью по краю стола, указывая место для книги. — До свидания. — До свидания, профессор, — неожиданно коротко и тихо, без лишних слов попрощался новенький и Адам не сразу понял, что провожает его взглядом, искренне удивлённый такой сдержанностью. Рука потянулась к «Веселой науке», когда Хатчкрафт переступил порог аудитории. Профессор не пытался уличить его ещё и в письме на полях или заломах уголков, но интерес к собственной вещи, которая впервые за долгое время была в чужих руках так долго, заставил придвинуть книгу ближе и быстро пролистать, придерживая страницы большим пальцем. Но дальше первого десятка страницы не убежали. Их стремительную смену сбил вложенный между рифмами лист, на котором в обрамлении цитат и обрывков мыслей угадывался профиль самого Андерсона. Тонкими линиями и штрихами, он был похож на себя ровно настолько, насколько и непохож, а вокруг кружили строчки второй, так и не прочтённой Хатчкрафтом рифмы. « … 33. Одинокий. Мне чужды и ведомый, и водитель. Послушник? Нет! Но нет и – повелитель! Не страшен тот, кто сам себе не страшен: А страх и есть над судьбами властитель. Я и себе не склонен быть – водитель! Люблю я, словно зверь, искать укрытий, Найти себе пустынную обитель, Блуждать в себе мечтательно и сладко И издали манить себя загадкой, Чтоб был себе и сам я – соблазнитель! Адам несколько раз перечитал записанные летящим почерком строки, старательно избегая изображение неизвестного, но самого себя, хотя рисунок — скорее, только набросок, эскиз — то и дело цеплялся в уголок глаза и перетягивал внимание на себя. Сидя над листком, сминая его с обеих сторон пальцами, он чувствовал, как из-под воротника рубашки на лицо ползут горячие красные пятна, наверняка придавая бледному лицу в первых морщинках и летних веснушках болезненный вид. Этот пассаж был настолько возмутителен, насколько сложно от него было отвести взгляд, однажды имея неосторожность обратить внимание. С другой стороны — ничего преступного в себе не имел, но все же не должен был случиться. — Профессор Андерсон? — Да? — он быстро захлопнул книгу, вернув рисунок на прежнее место между страниц, и сложил обе руки поверх обложки. — Хотел пригласить вас на прогулку к озеру, пока не начался дождь, — мистер Дарси стоял на пороге, сжимая в руках чёрный зонт-трость, а на его плечи был предусмотрительно наброшен тонкий плащ. — Да... Да, конечно, — Адаму пришлось прокашляться в кулак, избавляясь от хрипотцы, которая сдавила горло. Минут пять — не меньше, шаги студентов уже успели разлететься кто куда, оставляя коридор практически безлюдным — Андерсон сидел в одиночестве, окружённый разве что собственным смятением и постыдными мыслями о том, что с точки зрения эстетики рисунок был совсем неплох. Даже слишком неплох — Хатчкрафт будто бы льстил его профилю, изобразив ровный нос и задумчиво опущенные ресницы, когда он наблюдал за движением ветра в листьях каштана перед окном их аудитории. Было бы правильно вернуть этот черновик его автору, возможно, вычитать за безделье, но Адам, пусть и был строг, но был справедлив, а вразброс записанные мысли о 33 рифме оказались недурны. — Я разделю с вами зонт, — Уильям широким жестом пригласил наконец сложившего свои вещи в портфель Андерсона выйти первым и больше не дал тому возможности остаться наедине с мыслями, заполняя пространство между ними разговором о новой книге. Они неспешно дошли до озера, счастливой случайностью разминувшись с дождевой тучей, и провели на берегу несколько часов, каждую минуту которых Адам чувствовал себя так, будто скрывает что-то очень стыдное под обложкой труда Ницше. — Уильям, вы когда-то заводили дружбу со студентами? — вопрос сложился сам собой, когда они несколько минут просто молчали, направляясь на ужин. — Безусловно, — тот кивнул, даже не раздумывая. — Старость становится глупой, когда отворачивается от юности... Впрочем, вам это пока не грозит, — Дарси дружески похлопал Андерсона по плечу, тут же снова заводя руки за спину. — Вам не кажется это... Непрофессиональным? — он осторожно подбирал слово для ощущения, которое назойливой мухой чувствовал с того момента, как в его руки вернулась собственная книга. — Ну что вы, в этом нет ничего предосудительного, если не мешает здраво оценивать способности вашего ученика, — пожав плечами, Уильям отряхнул с рукава плаща упавший с дерева листочек. — Интересно, не передержат ли сегодня ягненка, иногда он бывает такой жёсткий... Как и всякий учёный, профессор Андерсон был любознателен, пусть это и притупилось тонной прочитанных книг и сотнями изученных характеров, которые встречались в его жизни. Хатчкрафт, бесспорно, был интересным характером, но вот нравится ли ему граничащая с наглостью прямота молодого человека — Адам ещё не знал. И пока Дарси был занят монологом о кулинарии, он почти наверняка решил, что рисунок стоит отдать автору, напомнив, что в его классе изучают философию, а не графику. — Ох, как многолюдно! — профессор Дарси оставил не понадобившийся зонт на крайнем столе у входа, осматривая сияющий свечами зал. — Пойдёмте же, мистер Андерсон, найдём хорошее место. Избалованные средиземноморскими вкусностями студенты переставляли блюда с места на место, но голод все равно заставлял их браться за столовые приборы, приправляя недостаточно пикантный ужин парой острых сплетен. Сдерживаемые разве что присутствием в большом зале преподавателей, они общались не громче едва различимого стука ложек, но в своей совокупности создавали какофонию, наполняющую зал до самых потолков, создавая иллюзию скорее места встречи старых приятелей, а не учебного заведения. Очевидно, к вечеру собиралось должное количество новостей, иначе просто не объяснить, почему рты будущих политиков, философов, инженеров и писателей закрывались только ради того, чтобы прожевать кусочек мяса. — Снова передержали! — сетовал мистер Дарси, с видом оскорбленного ценителя разделяя свой кусок ягненка на волокна и осматривая каждый с незамаскированным презрением. — Право, неужто так трудно подать к столу правильно приготовленное мясо? Хотя бы к учительскому. Шутка была очевидно не запланированной, но заставила сразу нескольких профессоров улыбнуться и продолжить свои ленивые разговоры. — Мистер Андерсон, ягнёнок, конечно, жестковат, но в остальном весьма недурен, — Уильям мягко задел своим локтем чужой и кивнул на блюдо в центре стола. — Сочетание розмарина и лемонграсса подарили этому малышу вторую жизнь. Ещё одна шутка пролетела эхом вдоль профессорского стола и растворилась беззвучным смехом, но комментарий был не ради комедии. Адам потерял аппетит как только поиски хорошего места увенчались тем, что теперь он сидел точно напротив человека, чей образ так упрямо пытался выдворить из своего сознания. Профиль Тео, удивительно узнаваемый на фоне других студентов, мелькал каждый раз, когда он слегка наклонялся, чтобы поднести вилку ко рту. Снова сидя с самого левого края того стола, что прятался в тени стены, он не вел оживлённые беседы со своими товарищами, напротив, будто был сосредоточен на чем-то, что невозможно рассмотреть за бледным лицом, с этого ракурса так заметно и выгодно подчёркнутым высокими линиями скул. Маленький подбородок с ямкой слегка выпирал вперёд, оправдывая наглую натуру, а челюсть двигалась медленно, каждый раз описывая одну и ту же траекторию и заставляя кадык слегка приподниматься над измятым воротником рубашки. Застиранная и не маркированная богатой этикеткой, она казалась скорее молочной, нежели белой, что и выделяло Хатчкрафта из стройного ряда растрепанных молодостью, но все ещё одетых с золотой иголки студентов. — Мистер Андерсон, право, попробуйте ягнёнка, я настаиваю! — встревоженный отсутствием аппетита своего коллеги, Дарси самолично взгромоздил небольшой кусок мяса в чужую тарелку. Короткий, но звучный стук ножа для нарезки о дно тарелки выхватили Адама из мыслей и вернули за профессорский стол, и он ещё никогда не был так благодарен Уильяму. — Да-да, благодарю, я… — Андерсон суетливо задевал кончиками пальцев края салфетки и приборы, так давая негласное обещание попробовать блюдо, но прежде, чем нож и вилка коснулись тарелки, он снова поднял взгляд, ведомый неизвестным чувством. Голубые глаза тотчас соприкоснулись с другими — темными и всегда вальяжно или лукаво полуприкрытыми. Хатчкрафт не смутился и не отвёл взгляд, даже когда первое мгновение пролетело и потянуло за собой следующее, бесцеремонно отнимая возможность смущенно или рассеянно отвернуться. Он смотрел, как смотрят на равного себе, будто между ними не было стены высотой в несколько лет и ученую степень. Как старый знакомый, которого повстречал однажды вечером за ужином, но между вами не осталось былой близости, которая могла стать предлогом пересесть за один столик. Адам потерял счёт времени. Этот момент мог длиться секунду или минуту, или существовать вне времени, но однозначно понятным было одно — он разделял этот момент с Тео. На расстоянии от силы десяти метров, двух длинных столов, нескольких десятков случайных свидетелей и только одного взгляда. Все прекратилось со взмахом темных длинных ресниц. Хатчкрафт поднялся из-за стола, оставил салфетку лежать рядом с пустой тарелкой, развернулся и как ни в чем не бывало пошёл к большим дубовым дверям, но прежде, чем он отвернулся, Адам готов был поклясться, что видел улыбку на его губах с эстетично тонкими контурами. — Мистер Андерсон, ну что вы, мой милый друг, — Дарси задел его локоть почти невесомо, насколько этикет шёл в компромисс с дружескими чувствами, но Адам, увлеченный собственными мыслями, вздрогнул до звона приборов по краю тарелки. — Прошу прощения, — сконфуженно пробормотав, он кивнул каждому из коллег, чей ужин и приятный разговор он перебил своей неловкостью. — Я как-то... Задумался — вряд ли подходит, ибо взгляд карих глаз, казалось, опустошал сознание ровно до тех пор, пока те смотрели прямо в его, но оставлял после себя желание снова отыскать его. Засмотрелся — быть может, но к лицу ли профессору играть в переглядки со студентом — едва ли. — Вы хорошо себя чувствуете? — Уильям снова коснулся его плеча, обеспокоенно заглядывая в лицо, на котором наново проступали горящие пятна. — Пожалуй, мне стоит прилечь, — отодвинув от себя тарелку, Адам торопливо отодвигал стул и почти забыл бы портфель, если бы мистер Дарси не вложил тот ему в руки. — Хорошего вечера, извините... Ужин ещё не закончился, потому путь к выходу из зала занял не больше минуты — стуча каблуками туфель по каменной кладке и почти слыша собственное сбитое дыхание в привычном стуке приборов о фарфоровую посуду и обрывках бесед, Андерсон надеялся на то, что в спальне он наконец сможет привести мысли в порядок. Чашка чая, глава хорошего романа и постель — верное лекарство от всех тревог, которые нечасто, но все же случались с его сердцем. Знакомая макушка с аккуратно причесанными волосами мелькнула между колоннами в холле, который вёл к зданиям общежития. Хатчкрафт не торопился: шёл в одиночестве, слегка ссутулив плечи и осматриваясь по сторонам, привыкая к незнакомым пейзажам вокруг. Можно было промедлить и остаться незамеченным, но что-то в его одинокой, маленькой на фоне монументальных построек университета фигуре подстегнуло Андерсона выпрямить спину и в несколько широких шагов поравняться с ним. — Добрый вечер, сэр, — он снова опередил его, поприветствовав первым. Тео не сбавил шаг, не остановился, едва ли обернулся через плечо, чтобы кивнуть преподавателю, и смотрел так, будто не был удивлён их встрече. — Я решил погулять перед сном, — Хатчкрафт продолжал, изредка обращая взгляд к Адаму, как делали в беседе старые знакомые. — И я взял в библиотеке книгу. Только сейчас Андерсон заметил, что он локтем прижимает к себе том в бордовом переплете, с золотыми буквами — тот самый, который был нужен несколько часов назад на семинаре. — Весьма похвально, мистер Хатчкрафт, — Адам сухо кивнул, снова поджимая губы. — Удача оказалась на вашей стороне? — Кто-то сдал книгу в библиотеку сразу после занятия, — с улыбкой рассматривая фолиант, Тео пожал плечами. — Спасибо, что поделились своей. — И вы кое-что забыли, когда возвращали её мне, — холодок в голосе противоречил застилающему щеки смущению, которое Андерсон видеть не мог, но отчётливо чувствовал. — Правда? — тонкие брови выразительно приподнялись, что с тенью улыбки на губах выглядело в чем-то по-детски обезоруживающе. — Ваш черновик, — он плотно сжимал зубы после каждого слова, так, будто каждое из них давалась с трудом, а взгляд прятал в нутре своего портфеля, доставая книгу, а после — исписанный листок между её страниц. — Я думаю, он вам ещё понадобится. — А, вы об этом, — Хатчкрафт не выглядел удивленным, а вот Адаму пришлось усилием воли задавить в себе неподдельное изумление, когда студент не просто не смутился такой находке, но даже не протянул руку, чтобы забрать. — Да, об этом, — как бы профессор ни старался, его голос звучал слишком холодно, что было крайностью его напускного притворства. — И я, признаться, счёл ваши заметки весьма… — Вы прочли? — он снова смотрел на него с почти детской наивностью и непосредственностью, но руки держал при себе. От каждой лишней секунды, которую Андерсону приходилось выставлять черновик напоказ, его лицо приобретало все более насыщенный алый оттенок. И простой ответ на не менее простой вопрос метались в реалиях и мыслях, так и не настигая друг друга — почему Тео просто не заберёт этот клочок бумаги? — Да, я прочёл, — выдыхая нарочно медленно и осторожно, Адам будто процеживал слова сквозь стиснутые зубы, чтобы не выскользнуло что-то лишнее. — И всё-таки, хочу вам напомнить, что мой класс… — Стало быть, сочли мои заметки делом вашего ума? — Хатчкрафт перебил снова, бесцеремонно и прямо, непозволительно и одновременно с этим слишком волнующе. Уже упомянутый тюль симпатии, измятый доселе, сейчас пропускал сквозь себя каждое из слов студента, и те, словно ножи, раздирали воздушную ткань, оставляя ту бесполезной тряпкой с ободранными краями трепыхаться каждым выдохом Андерсона в ответ. Этот мальчишка не следил ни за языком, ни за взглядом. Наглый до невозможности, сейчас он снова улыбался в лицо Адаму и последний не сомневался в том, что Хатчкрафт не испытывает ни смущения, ни стыда за подобного рода выходки. Тёмные глаза, ещё взмахом ресниц ранее — по-детски обезоруживающие своей непосредственностью, сейчас блестели неприкрытым лукавством на зависть Мефистофелю бессмертного Гёте. Обезоруженный и уязвлённый в собственной слабости, Андерсон испытывал такое противоречивое хитросплетение эмоций, что невольно провалился в удушающие объятья алекситимии, оставляя из бесценных даров все, кроме дара речи. — И нет, профессор, он мне не понадобится, — голос Тео доносился будто из-за стены, выросшей между ними в толщину одного единственного тетрадного листа. — Здесь не более, чем мысли, а не каждая заслуживает того, чтобы ее запечатлеть на бумаге и сохранить. Иначе зачем нам сознание? Доброй ночи, профессор! Он ушёл, напоследок отвесив короткий учтивый кивок, а Адам так и остался стоять, не в силах заставить себя ни шелохнуться, ни отвести взгляд от тёмной макушки. И только вернувшись в сознание с нарастающим шумом где-то рядом, Андерсон спрятал книгу в портфель и постарался найти наиболее безлюдный коридор, ведущий в спальню.