Письма к другу Тео

Профессор Андерсон не лукавил, и ему действительно было о чем позаботиться субботним утром в Лондоне. Взяв на себя ответственность за все, что он прежним смущением внутри себя избегал называть свиданием, что начиналось звонком в театральную кассу и продолжилось в купе поезда до Кингс-Кросс, Адам, казалось, никогда прежде так страстно не желал возвести к идеалу свой труд. Будто берясь за очередную статью или же диссертацию, он обращался к собственному опыту и надежным источникам в лице мистера Дарси и Генри Смита, чтобы найти лучшее место для завтрака и пятичасового чая, составлял сложный план со множеством сносок под астериском, только бы не разочаровать Тео своей скучностью. Отправлялся бы он в путешествие сам — непременно бы зашел и в Лондонскую библиотеку, и в Национальную галерею, и съел бы такой же скучный и упорядоченный, как весь его быт, завтрак в Kettner’s, но предлагать все это Хатчкрафту казалось до кома в горле пресным. И чем больше он думал, придумывал и рассчитывал каждый шаг, тем больше убеждался в том, что не меньше «Макбэта» в Глобусе их поездку украсит некая доля спонтанности. Притвориться, что Лондон ему незнаком, что лучший обед найдется в первом же пабе по пути без особой цели, а чаепитие манкировать в пользу бокала вина, субботы и очаровательной компании. Единственное, что профессор Андерсон не был согласен пустить на самотек, — это выбор комнаты, где можно отдохнуть перед вечерним театром и разделить ночь прежде, чем полуденный поезд отправится обратно в Кембридж. Обратно к «профессор», «сэр», категорическим императивам и диалектическим противоречиям, и сам для себя Адам стал казаться воплощением гегелевского несчастного сознания, о котором читал третьему курсу класса философии, стоило только вместе с глубоким вдохом влажного осеннего воздуха впустить внутрь мысли о завтрашнем дне. В той же телефонной книжке, исписанной за долгие годы удобных знакомств, отыскался еще один номер, который Адам, нарушая тишину деканата треском заводного диска, набрал сразу же после звонка в Глобус, а теперь второпях перебегал перекресток на соседней мастерской мистера Бёртона улице, чтобы не опоздать на встречу с Августом Харрисоном. Едва ли его добрый друг — скорее из тех самых удобных знакомых, на ком держится мир, но мистер Харрисон уже ждал его в тихом уголке ресторана, обмакивая серебристые усы в почти неприличную времени и месту пинту темного пива. Все в его виде — от тучности, сравнимой разве что с его богатством, до выложенных на стол золотых часов на цепочке — говорило о его важности в обществе и для профессора Андерсона лично в этот момент. — Профессор Андерсон, сколько зим! — заметив того, кого ждал, на расстоянии соседнего столика, мужчина приподнялся и протянул блестящую золотом и ониксами руку для приветствия. — Мистер Харрисон, — Адам кивнул, отвечая некрепким рукопожатием, что осталось на его ладони влажным и слегка липким следом. — Прошу прощения, задержался… — Не о чем беспокоиться, — тот только отмахнулся, ловко завершая жест на стенках своего бокала. — Рад быть полезным. Стало быть… На деревянную столешницу с тихим звоном легла связка ключей, которую Август достал из внутреннего кармана пальто с ощутимым шлейфом самодовольства и дорогого одеколона. Украшенные кольцами пальцы стали перебирать один ключ за другим, выкладывая те в подобие веера, хотя предугадать, какую из дверей открывает каждый из них, не представлялось возможным. — Не любопытствую причиной, по которой вам потребуется комната на эту ночь, но… Для каждого спроса есть свое предложение. — Всего лишь мой друг… — профессор Андерсон запнулся, выдавая паузу поджатыми уголкам губ на долю секунды прежде, чем те превратились в беззаботную улыбку. — Попросил показать его племяннику Лондон на выходных. Мы, знаете, планируем смотреть «Макбэта» — юноша изучает европейскую драму, и это весьма поможет его эстетическому восприятию. — Стало быть, в «Глобусе»? — несколько серебряных ключей спрятались под ладонью как неподходящие случаю, а глаза за стеклами круглых очков, казалось, не усомнились в складной истории. — Естественно, мистер Харрисон. — Тогда берите вот этот, — Август указал пальцем на один из медных ключей. — Портер-стрит, одна спальня, но есть прекрасная софа в гостиной, окна на Темзу, из недостатков — паб на первом этаже, но весьма приличный, если ваше юное дарование живет не одной духовной пищей. И десять минут приятной прогулки до Глобуса — очень рекомендую. — Прекрасно, Август, — не видя смысла перебирать всю связку, Адам кивнул и потянулся к карману пиджака, пока лендлорд отточенным движением снимал нужный ключ. — Сколько вы… — Не обижайте меня, — тот бросил такой осуждающий взгляд, что Андерсону стало неудобно держать собственное же портмоне. — Не в службу, а в дружбу. Знаете, моему Уильяму не далее, чем следующим летом, задуматься бы о университете… — Я не даю частных уроков, — возразил профессор, принимая и ключ, и прозрачный намек между прочим. — Но все еще преподаете в Кембридже! — не отступая от своих понятий дружбы, мистер Харрисон хохотнул, пока Адам не находил больше причин задерживаться и заставлять Тео ждать. — Ну, хорошего вам дня, профессор Андерсон… Ключик оставите в почтовом ящике! И к тому же перекрестку, но уже с ключами к, казалось, другой жизни, что возможна только за закрытыми дверьми незнакомой квартиры, Адам спешил уже под моросящим дождем — еще не таким, чтобы промочить края штанин, но укрывающим плечи и поля шляпы мелкой росой. Приметы говорят, что к удаче, но профессору Андерсону — к сетованию на собственные же следы мокрых подошв на мягком ковре ателье, в холле которого, окруженный манекенами и вниманием Гарри, сидел Хатчкрафт. — Адам, дорогой наш! — мистер Бёртон салютовал ему из кресла маленькой чайной чашечкой, такой же, какую сжимали пальцы Тео, в ответ на появление профессора только приподнявшего бровь. — Непогода застала вас на прогулке? — На последнем шаге перед порогом вашей мастерской, Гарри, — развесив пальто на одном из манекенов, Адам присел в кресло между ними, чтобы не обидеть дружелюбие Бёртона спешкой, которая тянула его едва ощутимым весом ключа на атласной подкладке пиджака. — Вы закончили? Так скоро? — И даже успели немного поболтать с мистером Хатчкрафтом, — тот кивнул, улыбнувшись своему доселе единственному собеседнику. — Удивительно, как меня тянет в Германию от вдохновенных рассказов Тео! Адам, вы знаете, что я был взращен культурой Франции, Италии, но никак не немецкой, и мне даже стыдно признать… — Да что вы? — адресовав выразительный взгляд уже Хатчкрафту, профессор Андерсон еще пытался отдышаться от слишком быстрого шага. — Всего лишь несколько историй о том, чем жил в Бонне, Адам, — Тео пожал плечами, с неприкрытым для знающего этот взгляд удовольствием отмечая вытянувшееся в удивлении лицо, и вложил в руки Андерсона свою же чашку чая, вместо нее занимая пальцы блестящим фантиком конфеты. — И пару слов на немецком. — Весьма занимательно, и что же в Бонне? — скрывая за светским вопросом совсем другой, Адам хмурился и поджимал губы, только грея ладони о чашку. — Der spricht kein Deutsch, ich habe Unsinn geredet, — усмехаясь фантику, который в его руках превращался в крохотный самолетик, Хатчкрафт выглядел бессовестно довольным, и едва ли новым костюмом, что был скрыт под чехлом на вешалке поодаль. — Ich sagte, du wärst mein Liebhaber und er verstand nichts. — Es ist schrecklich, meine Liebe, — знакомое ощущение горячих пятен, ползущих вверх на скулы из-под воротника рубашки, заставило профессора Андерсона встревоженно покоситься в сторону Гарри, но тот выглядел разве что очарованным своим неведением и чужим языком. * — Он совсем не говорит по-немецки, потому я городил всякую ерунду. Я сказал, что вы мой любовник, и он ничего не понял. — Ужасно, мой дорогой. — А вот здесь было что-то про любовь! — неожиданно воскликнул мистер Бёртон, торжествуя своей находчивости. — Абсолютно правы, мой друг, — ответной любезностью кивнул Адам, а серебристый самолетик лег на чайный столик между ними. — Тео сказал, что «Макбэт» — его любимое творение Шекспира, и я не смог не согласиться. — Не терпится поскорее увидеть трагедию, — согласился Хатчкрафт, помогая ему подвести встречу в ателье к элегантному завершению. — И, к слову, съесть что-нибудь на завтрак. — Этим и займемся, — отставив чашку и привычкой хлопнув по коленям, профессор Андерсон поднялся на ноги, и Тео поспешил повторить за ним. — Благодарю за теплый прием, Гарри. И за костюм… — Не стоит, Адам, — дважды за утро попытку достать портмоне оборвали актом душевной щедрости. — Достаточной честью и платой за мой труд будет то, что этот кашемир будет блистать в Дрезденской филармонии! Адаму стоило больших усилий не выдать себя слишком тяжелым вздохом, пока Хатчкрафт с самым серьезным лицом снимал портплед с вешалки, пожимал мистеру Бёртону руку на прощание и благодарил за оказанную услугу, напоследок бегло обронив что-то на немецком, приводя Гарри в восторг и очередное обещание непременно посетить Германию не далее, чем после Рождества. Он молчал, пропуская Тео выйти из ателье вперед себя, придержав для него дверь под звон колокольчика, молчал и поворачивая его под локоть в нужную сторону, чтобы с минуту подождать сигнала регулировщика на перекрестке, и только когда шумная улица сменилась узким проулком — не выдержал давления почти осязаемого, но беззвучного смеха. — И какую же, скажите на милость, сказку вы придумали для мистера Бёртона? — профессор Андерсон хотел бы осуждать, но вместо этого сдавался хитрому прищуру и глупо улыбался сам. — Всего лишь о том, что я — сын вашего давнего знакомого из… — он запнулся, немного показательно стараясь припомнить выдуманные детали. — Из Мюнхена? Но волей судьбы служу в Дрезденской филармонии. Играю, знаете ли, второй концерт Рахманинова для фортепиано… — Ах, извините, пожалуйста… — Да, да, — Хатчкрафт серьезно кивнул, игнорируя неприкрытую иронию. — А какую сказку придумали вы, сэр? — А какую должен был? — перехватывая поудобнее саквояж, Адам старался не смотреть по левую сторону своего плеча, где карие глаза испытывали его лукавством. — Какую угодно, лишь бы оправдать нужду в спальном месте для вас, профессор Андерсон, и непонятного вида юноши. — Как вы узнали, что я… — Всего лишь слушаю то, что вы говорите, сэр, — Тео просто пожал плечами, изучая будто бы снова смущенный профиль. — И запоминаю. Кажется, в крайнем письме вы отмечали, что еще не придумали нам комнаты на ночь… Не нужно обладать большой сообразительностью, чтобы предположить причину вашей отлучки. Профессор Андерсон промолчал, только негромко хмыкнув, и рассматривал вывески пабов и ресторанов, что с каждым шагом вглубь квартала окружали их беспрерывной чередой, словно выстраиваясь в карикатурную картинку другого мира, состоящего из звона столовых приборов, запаха солода и кофе, и отголосков бесед тех, кто так же, как и они, сбегали от условностей своего существования. — Стало быть, завтрак мы уже пропустили, но ланч… — Я все еще хочу услышать сказку, Адам. — Что же мне с вами делать, — вздохнув, Андерсон не смог не поддаться той власти, какой Тео обладал одной только смелостью вот так произносить его имя. — Вы правы, я действительно обратился к услугам моего знакомого лендлорда, ибо вы, мой дорогой племянник моего дорогого друга, изучаете европейскую драму… Где бы то ни было. И на меня возложена честь познакомить вас с прочтением Шекспира, скажем так, в первоисточнике… — Недурно, сэр, — коротко, в характере самого профессора, Тео оценил его старания. — Так что же с комнатой? Удалось придумать? — Должна быть прекрасна. Это апартаменты, правда, над пабом, но на расстоянии пешей прогулки до «Глобуса», и… Я решил, что это будет лучшим вариантом, ибо отель казался мне неуместным… — Неуместно само мое присутствие здесь с вами, сэр, — он говорил легко и беззаботно о тех вещах, что в Адаме отзывались колкой болью в межреберье, и даже улыбался, обращая взгляд к нему. — Но вы правы, вашему уважаемому статусу профессора Кембриджа не к лицу появляться в коридорах отеля с двухпенсовым джентельменом полусвета. Даму бы, впрочем, вам еще простили… — Как вы смеете! — профессор Андерсон оборвал его слишком резко, обращая к ним взгляды случайных свидетелей. — Тео, я запрещаю вам… — Запрещаете мне здоровую долю самоиронии? — Хатчкрафт примирительно поддел его локоть своим. — Боюсь, сэр, запретить мне вы можете много чего, но только не это. — Боюсь, Тео, запретить я вам ничего не могу, — все еще немного хмурясь, Адам все же старался говорить мягче, только бы не истратить и без того слишком короткие минуты их безусловного «вместе» на споры. — Разве что называть меня сэром… Будьте добры, не здесь. — Справедливо, Адам, — послушно исправляясь, он проводил звучание его имени поджатой в уголках губ улыбкой. — Пожалуй, найду для этого другое удобное время и случай. И все же… — Тео остановился на шаг позади него, взглядом указывая на украшенную осенними листьями из папье-маше витрину пекарни. — Не откажете в чести угостить вас поздним завтраком?