hellfire

Кукникудзуши, не помня себя, вернулся в келью. Он запер дверь дверь, хотя никогда прежде так не делал, и, прислонившись к ней спиной медленно опустился на пол. Голова у него горела. Пошарив вокруг себя руками, он наткнулся на брошенную медную чернильницу, валявшуюся на полу, и приложил её ко лбу; холодок несколько освежил его. Что происходило в ту минуту в тёмной душе Куникудзуши? То было ведомо лишь богу да ему самому. В каком роковом порядке располагались в его воображении Казуха, клан Камисато, оружейники Татарасуны, Охота на глаз бога, дворцовые дуэли, его обожаемая Сёгун, оставившая Инадзуму, собственноручно выкованный меч, которым он пренебрёг ради секундного касания пальцами, и вообще все события последних дней? Сложно сказать. Но без сомнения все эти образы сложились в его голове в чудовищное сочетание. Прошла четверть часа; по ощущения минула сотня лет. Вдруг Куникудзуши услышал, как заскрипели ступеньки деревянной лестницы; кто-то поднимался к нему. Следом раздался стук в дверь, и Куникудзуши сразу узнал по нему начальника охраны резиденции. — Ваше Превосходительство. – прозвучал твёрдый голос. – Прошу прощения, что беспокою так рано, но генерал Кудзё всенепременно желает видеть вас прямо сейчас. Куникудзуши ответил не сразу. С минуту он пытался понять смысл только что услышанных слов. Ему казалось, что все звуки звучали как будто издалека, и произносили их со дна глубокого колодца, а вовсе не из-за двери, у которой он сидел, прислонившись спиной. — Почему тогда сама не явилась? – хмыкнул он наконец. Теперь замялся уже начальник охраны. — Желаете, чтобы я спросил генерала об этом? — Передайте Саре, что все решения, касательно очагов мятежа, она может принимать самостоятельно. И пусть больше не беспокоит меня по мелочам. — Будет исполнено. Раздались удаляющиеся шаги. Куникудзуши снова остался один; и потянулся долгий, изнурительный день. Переместившись с пола на кресло, Куникудзуши пробовал читать, но то, что было в книге, показалось ему таким чужим и неуместным, что он бросил её на середине предложения. На него нашло то, что мы могли бы назвать «рассеянием воли». Он сидел, не шевелясь, перед столом и не мог решить, что ему делать: переменить ли положение тела, встать ли, отворить ли окно, за которым тихая ночь давно сменилась многолюдным полуднем... Это было мучительное и страшное состояние, несколько похожее на ту тяжёлую тоску, что охватывает нас, когда, уже выйдя из сна, мы не сразу можем открыть глаза. Так и Куникудзуши чувствовал, что яркое солнце, просачивающееся в келью сквозь мутное окно, так, что весь свет становился приглушённым, почти сумеречным, постепенно заполнял его самого, претворял всё нутро в туман, и что не было у него сил предотвратить это наваждение. А сил не было, потому что не было у него определённого желания. Он не мог принудить себя встать и отпереть входную дверь. Ему казался немыслимым этот простой переход от намерения к осуществлению. Ничто, кроме единственной мысли – которую он запрещал себе думать – не украшало его бесцветной тоски. Мысли ползли бессвязно, докучливо липла к телу одежда. Будь у него сердце, подумал Куникудзуши не без горькой иронии, замерло бы оно сразу или сначала билось, как бьются в агонии птицы, разбиваясь о прутья клетки, а уже потом замерло? Казухе достаточно было всего пары коротких встреч, чтобы понять – в груди у Куникудзуши пусто. Не удивительно ли? Снова распалилось тело. Полнилась жаром грудь и лицо. Куникудзуши прислонил ладонь к щеке – ему показалось, что он почувствует тепло, но ничего такого было. Весь жар происходил изнутри, словно разгоралась внутри маленькая, но прожорливая печь. Она съедала все мысли, тлели в её жерле ощущения, тонули в пламени желания. — Казуха. – вдруг тихо проговорил Куникудзуши, стараясь вложить в эти три слога всё то, что с ним ассоциировалось: ветер, мелодичный писк гармонии, свежесть ночного воздуха, шорох хаори и ещё какой-то сокровенный звук, который был самой жизнью этого имени. — Ка-зу-ха. – повторил он снова и закономерно не услышал ответа. Тогда он решил обратить слова к Той, что хотя бы могла его услышать. Куникудзуши наконец поднялся с кресла, взял с края стола покрытую пылью курильницу и, поставив её на пол, неторопливо поджог находящиеся в ней благовония. Почти сразу келья наполнилась лёгким дымом и ароматом сандала. Куникудзуши сел на пол, скрестил ноги и сделал глубокий вдох. Он долго собирался с мыслями, пробовал в уме подходящие слова и, когда почти уже задремал, разбудил себя звучанием собственного голоса. — Прошу прощения за такое внезапное обращение. – тихо произнёс он и, извиняясь, склонил голову так, словно Сёгун могла его видеть. – Мне не стоит беспокоить Вас по пустякам, но Вы единственная, с кем я могу говорить откровенно. Я не знаю, что происходит со мной последнее время, но, надеюсь, виной тому какая-то несущественная поломка. Хотя я и забочусь о своём теле в соответствии со всеми необходимыми мерами, полагаю, такие вещи иногда неизбежны. – Куникудзуши на мгновение задумался, а после продолжил. – Я чувствую жар. Последние несколько дней, может, пару недель. Но, мне кажется, Вам как никому должно быть известно, что подобное для меня – невозможно. Мои мысли постоянно путаются, иногда я забываю, где нахожусь, и порой мне мерещатся несуществующие вещи. Задыхаясь, Куникудзуши на мгновение умолк. Затем продолжил. — Я знаю, когда всё началось. Мне кое-кто встретился. Он... – сначала Куникудзуши хотел произнести имя Казухи вслух, но, подумав немного, решил, что и фамилию лучше не озвучивать. – ...обладатель глаза бога. Думаю, в этом вся проблема. Нет. Я уверен, что так оно и есть. После того, как я впервые заметил его на главной площади, всё это и началось. И я заметил, что мой жар усиливается, когда он рядом. И каждое его прикосновение... это почти что больно. Возможно ли такое? Я бы сомневался, если бы не ощутил этого на себе лично. Вы велели мне держаться подальше от людей, и я с охотой выполняю это приказание. Медитации, уединение, занятия, фехтование – всё это действительно помогало. Я избегал и продолжаю избегать привязанности к людям. К тому же, стоило мне погрузиться в работу, как весь нечистый угар мыслей тут же рассеивался. Проходили часы, и я чувствовал, как вдаль отступало всё мирское, и я вновь обретал спокойствие в голове. Так всё и было, пока я не оказался болен. В тот вечер... Тут Куникудзуши снова прервался. Ему послышались шаги на лестнице, но это оказался лишь разгуливающий по башне ветер. — ...в тот вечер я поднимался в свою башню, когда почувствовал выброс элементальной энергии. Досадуя, что мои размышления прервали таким ужасающим способом, я остановился и посмотрел на площадь. То, что я увидел, могли видеть и другие, но было уже так темно, что других людей на улице не было. Так или иначе, я пытаюсь сказать, что увиденное словно не предназначалось для чужих глаз вовсе. Там, в середине площади, стоял юноша. Создание столь дивное, что я до сих пор сомневаюсь, могу ли назвать его человеком. Тогда он показался мне призраком. У него алые блестящие глаза, светлые, почти белые волосы, такие же брови и ресницы. В лунном свете они серебрились как рябь на спокойной воде. Его яркий наряд, усеянный узорами, искрился, словно пронизанная сотней золотых светлячков летняя ночь. Его гибкие, от природы наверняка бледные, но подёрнутые загаром руки держали гармонику. И музыка, которую он играл... я никогда раньше не слышал такой музыки. А потом всё закончилось. Прогремел гром, и юноша исчез, оставив после себя только тающие элементальные следы. Тогда я решил, что это Ваша рука прогнала его, чтобы я не предавался мыслям, озвучивать которые мне теперь страшно. – тут Куникудзуши бросил взгляд на заходящее солнце за окном и холодно добавил. – Впрочем, я и сейчас так думаю. Создание, представшее передо мной той ночью, было так необычно, что могло быть послано лишь звёздами или бездной. Учитывая, как я чувствую себя с того самого момента, нет никаких сомнений, что это демонское отродье выползло из самой мрачной и смрадной ямы и несёт для меня только гибель. Его музыка кружит мне голову; я ощущаю, как таинственная порча проникает в меня. И, как бы я не пытался противиться, близость с этим существом как будто делает мне немного лучше. С таким же рвением проклятые засыпают подле останков поверженных божеств. И я, – голос Куникудзуши дрогнул. – я теперь тоже проклят, разве нет? Я перестаю принадлежать себе, но более того меня пугает, что в какой-то момент я перестану принадлежать и Вам. Наконец Куникудзуши умолк. В ответ ему звенела тишина. Где-то по площади с грохотом прокатилась тележка. Холодно синела ночь, расползалось по комнате глухое отчаяние. Куникудзуши почувствовал внезапно такое одиночество, что уже не хотелось рассказывать ни о своей болезни, ни о том, как он себя чувствовал, ни о беловолосом юноше, ни тем более о том, что произошло минувшей ночью. Голова кружилась от тлеющих в курильнице благовоний. Куникудзуши поднялся на ноги и открыл окно. Было мгновение, когда ему представилось, что, быть может, в эту самую минуту его Богиня, услышав эту сбивчивую исповедь, отрекается от него, нарушившего покой Вечности. Эта мысль заставила его облиться холодным потом. И была другая минута, когда, смеясь над собой язвительным смехом, он вспомнил Казуху таким, каким видел его в первый день: живым, беспечным, нарядным, гармоничным, спокойным. И представил его таким, каким он мог бы стать, отрёкшись от глаза бога: поникшим, утратившим блеск в глазах, лишённым воли и желаний. Так они все обычно и выглядели. Куникудзуши так явственно представил этот двойственный образ, что с ужасом отпрянул от окна. Как хорошо, что этот беспечный человечишка решил сегодня не показываться на улице! Чем он был занят, что не посмел явиться сегодня? Неужто спал? Неистовое, больное горячкой воображение вдруг нарисовало ему Казуху, распростёртого на кровати. Жаркая ночь заставила его откинуть одеяло. Он лежал, прижав щёку к руке, другая рука покоилась на краю постели. Несколько локонов выбились из завязанного алой лентой хвостика и рассыпались по ровно вздымающейся груди. От жаркого воздуха приоткрытые губы порозовели ярче обычного. Всё в Казухе было воплощением обворожительной невинности и чистоты, и даже нагота его была непорочна, что только больше распалило воображение Куникудзуши. Он облизнул губы и, прогоняя видение, зажмурился.