hellfire

Ночь уже накрыла Инадзуму, когда Куникудзуши торопливо сбежал по ступяням своей башни. Удовлетворив свою необходимость выговориться, он, однако, не получил главного – ответа. И теперь направлялся к той, кто хотя бы была говорлива. Пристально всматриваясь в горизонт своими пурпурными и проницательными глазами, которые были зорче человеческих, он заметил очертания храма Наруками, стоящего на самой вершине горы Ёго. Пышные сакуры окружали его со всех сторон, и тянулись к небу элементальные следы, напоминающие, что на горе нашли пристанище ёкаи. Очертания храма всегда имели необычный вид, но в ту ночь особенно: чувствовалось там какое-то движение; линия крыши, черневшая под белизной полной луны, не была прямой и неподвижной, как крыши домов Инадзумы, но колыхалась, подобно речной зыби или головам движущейся толпы. Это показалось странным. Куникудзуши остановился, прищурился. Казалось движение шло вниз по горе, к самому подножию, где простирались владения Камисато. Вспыхивали то здесь, то там синеватые огоньки, как искры, высекаемые из камня. И тут же гасли. Некоторое время движение это происходило по единственной тропе, затем постепенно оно схлынуло, словно скрылось в самой горе, и линия крыши вновь сделалась прямой и неподвижной. Вероятно, то была ночь, когда госпожа Гудзи позволяла бесам разгуливать на своей территории. Куникудзуши зажмурился, мотнул головой и поспешил дальше. Он ничего не замечал перед собой: ни огней ночного города, ни проходящих мимо патрульных, почтительно опускающих перед ним головы, ни трущихся в тёмных углах тощих бродячих кошек, что увязывались за ним, а потом, понимая, что прохожему нет до них дела, исчезали. Куникудзуши глубоко задумался. Он шел торопливо, но образ юноши с гармонией не отставал ни на шаг, никак не желая оставить его в покое. В груди Куникудзуши пробудилась тысяча новых чувств, и он боялся разобраться в причине, их породившей. Он всё ещё надеялся на то, что просто оказался болен. Тихая, сладкая меланхолия проникла в его душу, и он бы не согласился сменить её на самые бурные восторги. Все мысли его был кроткими, пугливыми, печальными и безмятежными. И не существовало в них ничего, кроме ярких алых глаз и светлых завитков волос. Куникудзуши пришёл в себя только оказавшись подле старых тории, открывавших вход в темный лес Тиндзю. Пройдя сквозь них, он ощутил демонический холод, скользнувший по плечам, и поёжился. Говорят тории являются границей между людским миром и миром ёкаев. Так разве не достаточно всего одних, чтобы пересечь эту границу? В лесу тории встречались каждые пятьдесят шагов. если не чаще. Вероятно, то была лишь прихоть Великой Гудзи. По обочинам тропы росла светящаяся трава, напоминающая беспокойно блуждающих неприкаянных духов; в кустах копошились лисы, где-то из глубины леса доносился тихий мелодичный вой, напоминающий леденящий душу плач. Куникудзуши хмыкнул и привычным движением уже хотел взяться за рукоять висящей на поясе катаны. Схватив пальцами лишь воздух, он не сразу вспомнил, что отказался от клинка. Да ещё и так просто! Это точно было какое-то наваждение! Наконец Куникудзуши оказался у подножия горы Ёго. С радостным визгом пробежала у его ног рыжая лисица и по каменным ступеням устремилась наверх, к храму. — Докладчица. – хмыкнул Куникудзуши. – Думаешь, она тебе за это спасибо скажет? Как бы Куникудзуши с Верховной жрицей не изображали доброжелательность перед взором Сёгуна, на самом деле они недолюбливали друг друга. Одна не воспринимала замену и не считала Куникудзуши достойным преемником; другой был уверен, что Гудзи Яэ старалась втереться в милость своему Архонту, но на самом деле интересовалась только развлечениями и жареным тофу. Куникудзуши терпел её, потому что такова была воля Сёгуна. Гудзи Яэ терпела его по той же причине. Дойдя до ворот храма, Куникудзуши лицом к лицу столкнулся с одной из жриц. Шуршала на ветру её длинная юбка, лицо было скрыто лисьей маской. Вероятно, не так давно здесь и правда бродили духи, а значит Великая жрица точно ещё не отошла ко сну. — Гудзи Яэ ожидает вас в храме. – голос юной девушки дрожал как колышущиеся на ветру хрупкие лепестки сакуры. Жрицы редко покидали храм, так что, возможно, она приняла Куникудзуши за очередного духа и потому испугалась. — Ещё бы. – ответил он и тороплив пересёк двор. Повсюду на земле, прибитые ногами и пылью, валялись карнавальные флажки и яркие обрывки бумаги. В воздухе пахло вином, чем-то жареным, а воздух был разряженным, словно после грозы. Концентрация электро энергии делала его таким. Куникудзуши открыл двери храма и вошёл внутрь. Его встретил полупустой зал, освещённый светом сотни свечей. Пламя танцевало свои затейливые танцы, когда Куникудзуши проходил мимо, а потом затихало. Здесь тоже пахло сладким вином, а под ногами скрипели деревянные половицы. В самом конце зала, скрытая полупрозрачной лиловой вуалью, за низким столом восседала Великая жрица. С ровной спиной, сосредоточенным лицом и тонкими очками на носу она являла собой воплощение величия, но то лишь была обманка. При том, как считал Куникудзуши, даже не самая умелая. Яэ Мико – таким было имя Великой жрицы, – на самом деле являлась потомком рода кицуне, а так же фамильяром Архонта и главным редактором издательского дома Яэ. Каждая её грань, подобно осколкам зеркала, отражала лишь часть личности, но не отображала её полностью. Элегантной и красивой она представлялась для посетителей храма, но для служителей была скорее умной и хитрой. Куникудзуши бы назвал её легкомысленной и жестокой. — Кто отпустил ребёнка гулять так далеко в одиночку? – притворно запричитала она, стоило подойти ближе. – Вероятно, это была какая-то очень безответственная мать. На столике перед Яэ лежали бумажки с предсказаниями: одни были свёрнуты, а значит уже имели на себе предсказание; другие были ещё пусты. Куникудзуши подошёл ближе и заметил, как мягкая кисть вывела на тонкой бумаге незатейливо: «Личное несчастье». Яэ улыбалась. — Любезность – не твоя сильная черта. – нахмурился Куникудзуши и сел напротив. Яэ не поднимала головы и продолжала выводить на бумажках дурные предсказания. Очевидно, этим она забавлялась сегодня, ведь в другие дни предсказаниями занимались младшие жрицы. — Кто бы говорил? – она улыбалась совершенно по-лисьи; на её остром ухе насмешливо поблёскивал электро глаз бога. – Решил навестить меня и даже не принёс тортик чаю? Хотя бы развлеки меня историей в таком случае. Куникудзуши заговорил не сразу. Он взял чистую кисть, обмакнул её в туши и на чистой бумажке написал: «Большая удача». На самом деле, на людское благополучие ему было плевать, но он знал, что Великую жрицу это позлит. На следующей бумажке он написал: «Повышение достатка». И только потом произнёс: — Я пытался поговорить с Сёгуном. Пару часов назад. Яэ хихикнула в ответ и отложила кисть. — О, дай угадаю: она молчит как распухшая на солнце рыбёшка. — Вероятно, у неё есть дела более важные, чем... — Не смеши. – Яэ прикрыла рот ладонью, словно услышанное её крайне развеселило, но лицо её вдруг приобрело выражение холодной серьёзности; блеснули молнией яркие глаза. – Она там просто прячется и делает вид, что дела Инадзумы нисколько её не волнуют. Куникудзуши не нравилось, как кицуне отзывалась о Сёгуне. И он бы не позволил ей вот так просто разбрасываться грубыми словами, если бы сам лично не видел, как ловко Сёгун всегда отмахивалась от лисьих издёвок. Наверное, таковы были их отношения. И, если у Неё получалось держать кицуне в узде, Куникудзуши тоже стоило этому научиться. Он сделал вид, что не заметил грубости и перешёл к той теме, ради которой явился. — Я, кажется, болен. Яэ подпёрла голову рукой. — А ты так вообще умеешь? — Видимо, да, раз это случилось. Хотя до сих пор нечто подобное казалось мне невозможным. — Расскажи. Вдруг это на самом деле интересно. Куникудзуши вздохнул и принялся пересказывать всё то, что парой часов ранее рассказывал Сёгуну. — Я чувствую жар. – начал он. – Меня бросает в пот. И мысли путаются. И иногда я делаю вещи, которые не хочу делать. И думаю о вещах, о которых не хочу думать. — Интересно. Давно это с тобой? — Несколько дней. — Отдыхать не пробовал? Ты можешь обходиться без сна и еды, но временами это... Куникудзуши мотнул головой. — Всё началось после того, как я кое-кого встретил. – пояснил он. – И теперь я думаю, может, это какое-то проклятие? Или он что-то сделал со мной? В общем, я почти уверен, что это его вина. — Чья? Куникудзуши, кусая губы и опустив глаза, механически вывел на бумаге очередное предсказание: «Удача в любви». Он решил было, что не стоило приходить к кицуне, чтобы затевать подобные разговоры, но теперь пути назад не было. — Одного юноши. – тихо ответил он, не поднимая головы. – У него есть глаз бога, и он совершенно не умеет им пользоваться: чихнёт – и повсюду элементальная пыль. Однажды я оказался слишком близко, когда такое произошло, и... Вдруг Яэ перебила рассказ. — Ты с ним разговаривал? — Да, пару раз. – кивнул Куникудзуши. – Я сказал ему, что глаз бога может нести опасность, если он продолжит в том же духе беспечно бродить с ним по улицам. «Будьте осторожны». – гласило очередное предсказание. — А второй раз? — Я отдал ему свою катану. – теперь, когда Куникудзуши произнёс это вслух, произошедшее показалось ему немыслимым, а слова прозвучали донельзя глупо. Яэ тоже поняла это. — Человеку, который, как ты говоришь, может нести угрозу? – переспросила она. – Вручил оружие? — Да! – Куникудзуши теперь поднял голову и посмотрел Яэ прямо в глаза, словно спрашивая, осознаёт ли она всю абсурдность ситуации. – Об этом я и говорю! Это странно, нет? Но я совершенно не отдавал отчёт своим действиям в тот момент. Как наваждение. Лисьи уши Яэ дёрнулись, словно прислушиваясь. Их она никогда не пыталась прятать, но, если речь заходила о её хвосте, предпочитала отвечать, что его у неё вовсе нет. Разумеется, это не было правдой. Пусть Куникудзуши никогда и не видел их целиком, иногда из-под длинной юбки, он замечал волочащиеся по земле розоватые хвосты. Всегда больше одного. С учётом, сколько лет было на самом деле Верховной жрице, хвостов наверняка было девять. В тот момент, Куникудзуши услышал, как они нетерпеливо шуршали, раскачиваясь из стороны в сторону. — Наверное, это и правда необычный юноша. – хихикнула Яэ. – Опиши мне его. — Мы с ним почти одного роста. Он похож на самурая, но при нём не было оружия, когда мы впервые встретились. Он играет на гармонии, и делает это умело. Хотя я никогда раньше не слышал таких мелодий. Он инадзумец, но давно здесь не был. — Красивый? – вдруг уточнила Яэ, словно это действительно было важно. — Да. – Куникудзуши ответил, не раздумывая, и сразу же поправил себя. – Наверное. У него волосы светлые, почти белые. А глаза алые, очень яркие. На его лице и руках ещё не сошел лёгкий загар. Выглядит забавно. — А зовут твоего юношу не Каэдэхара, случайно? Куникудзуши вытаращил глаза и принялся часто кивать. Он не собирался открывать имя Казухи, но Яэ и сама догадалась. — Ты с ним знакома? — Знаю, что юнцы из комиссии Ясиро приютили бродяжку Каэдэхара. Как-то раз видела его в городе. Сложно не узнать: эта их красная прядь – отличительная черта, разве нет? Куникудзуши кивнул. — Сёгун говорила держаться от них подальше. — Эи здесь нет. – Яэ поморщила нос. – Ей плевать на твои обращения, значит и тебе должно быть плевать на её запреты. — Нельзя так. В прошлый раз всё кончилось плохо. — Людишки мрут, это верно. Но в прошлый раз всё было не так, ты и сам это знаешь. Куникудзуши заёрзал, сжал в пальцах ткань своих хакама и отвернулся. Полная воздуха грудь его поднялась и опустилась. Ему не верилось в то, о чём говорила Яэ, хотя он уже задумывался об этом. Он боялся привязанностей к людям; боялся, что Сёгун разочаруется в нём из-за этого; но всё-таки ему было радостно, что Яэ заговорила об этом первая. Не зная, как ответить, он позволил кицуне говорить дальше. — Не понимаю, что меня смущает сильнее: что Эи не объяснила тебе концепцию любви, и теперь это придётся делать мне, или тот факт, что за четыреста лет с тобой такое впервые. – произнесла Яэ, через тонкие очки искоса поглядывая на Куникудзуши. – Святые архонты, как быстро растут чужие дети. — Я знаю, что такое любовь. – вдруг возразил Куникудзуши, чувствуя необходимость противостоять хотя бы ради собственного спокойствия. – Не тебе мне это объяснять. — Ну тогда расскажи, а я послушаю. – кивнула Яэ, придвигаясь ближе. – Неужели ты любишь кого-то? — Сёгуна. — Это не любовь, а щенячья преданность. Народ Инадзумы любит своего Архонта, и что? Разве каждый из них ходит в горячке? Куникудзуши задумался: в словах кицуне по-своему был смысл, но его любовь к Сёгуну отличалась от того, что чувствовали к ней люди. Хотя бы потому, что Куникудзуши человеком не был. И ни один житель Инадзумы ни сейчас, ни прежде не провёл с ней столько времени, сколько позволено было провести ему. В любом случае, если пример с Сёгуном не устраивал Яэ, Куникудзуши всё равно оставалось, что возразить. — Оружейники Татарасуны. – продолжил он. – Их я тоже любил. Так мне кажется. — Да, возможно. – Яэ согласно кивнула. – У тебя, бедолаги, и семьи-то никогда не было. Думаю, они обращались с тобой как с ещё одним ребёнком. Но это всё равно не то. Куникудзуши ненадолго задумался. — Больше никого нет. – ответил он неуверенно. — А мальчишка Каэдэхара? – Яэ подпёрла голову второй рукой и улыбнулась так, что обнажились её острые зубы. – Тот, про которого ты говорил сейчас. Его ты любишь? Куникудзуши отпрянул. «Из ума выжила, что ли?» – огрызнулся он, отсаживаясь подальше, и уже вслух добавил: — Нет, конечно. Глупость какая. — Дай-ка подумать. Ты радуешься, когда видишь его? Не отвечай мне, я не хочу знать. Просто подумай. Ты хочешь видеть его чаще? Коленки трясутся, когда он рядом? В жар кидает? Ой, нет, постой, мы и так знаем ответ. Подумай о том, что держишь его за руку. Что чувствуешь? Волнение? Дрожь? Если хоть на один вопрос ты ответил положительно, это точно любовь. Куникудзуши брезгливо поморщился. — Это чушь. Яэ развела в стороны руки и пожала плечами. — Кроме этого ничего другого у меня для тебя нет. — Тогда я ухожу. – резко ответил Куникудзуши и, как бы подтверждая свои слова, поднялся на ноги. — Давай-давай. – махнула рукой Яэ, словно прогоняя бездомного кота. – В следующий раз еды захвати. Она снова сосредоточила всё внимание на листках с предсказаниями. Куникудзуши вышел из храма в чёрный, журчащий, предрассветный сумрак. Уже не горели огни в бумажных фонарях, а на земле не осталось яркого мусора. Дорожки были влажные – вероятно, прошёл дождь. Ветер напирал из тьмы тяжело и влажно. В дальнем углу двора жрица в лисьей маске заканчивала подметать. Куникудзуши посмотрел на свою ладонь, представляя в ней мягкую руку Казухи. Он помнил то прикосновение: мягкое, тёплое, ненавязчивое. Да, он бы наверняка разволновался, если бы подобное повторилось. Да, в присутствии Казухи бросало в дрожь, и становилось как будто бы хуже, но в то же время совсем хорошо-хорошо, словно накрывало тяжёлым одеялом. Но разве это не верный признак проблемы? Какая любовь могла одновременно и дарить умиротворение и вынуждать так мучиться? А Куникудзуши очевидно страдал, переживая всёя что ему досталось. Любовь. Какая нелепость! Глупая кицуне сама не понимала, о чём говорила. Не стоило приходить сюда. Куникудзуши глубоко вздохнул и побрёл вниз по горной тропе.