Часть 1
31 августа 2023 г., 19:06
***
– Тарантул, – подумала она со злостью и мягко улыбнулась. Его изящная рука ползла по столу в ее сторону будто паук. Будто это детская игра, и она, Гермиона, должна сейчас взвизгнуть и вскочить со стула, и хохоча убегать от него, но не по-настоящему, а понарошку, и все равно поддаться, и вот, когда он будет совсем близко, она и вытащит свой деревянный пистолет. My baby shot me down. Только это песня еще не написана. Гермиона посмотрела на часы. Бесконечный июльский вечер, тягучий как зрелый мед, колючий как пузырьки шампанского. На часах всего 18.30, на календаре – 1953 год. Самое время, чтобы поиграть. Его длинные пальцы достигли цели, и теперь Том держал ее за руку, поглаживая большим пальцем запястье, пробираясь выше по предплечью. – Чертов тарантул, – подумала она и мысленно сплюнула. И уже вслух сказала низким сладким полушепотом, забирая у него руку: – О, Том. Выражение его лица на мгновение сделалась из хищного брезгливым. – Никогда не любил это имя, – сказал он. – Это имя хищника, – отозвалась она глядя ему в глаза. – Дикого кота. – Ммм, – он снова взял ее за руку, и она не стала сопротивляться. – Какое имя ты дала бы змею? – Том, – ответила она, ухмыляясь. – Я чесала бы его под подбородком и поила молоком. Он придвинулся ближе, наклоняясь к ее уху: – Ты знала, что в старых глупых магловских книжках написано, что ведьмы прикладывают к груди змей, будто новорожденных детей и поят своим молоком? – О, Том, – она постаралась дышать глубоко и шумно – он непременно заметит, – Это очень неприлично. Он взял со стола свой стакан с виски и поднес к ее губам. Она напоила его шампанским из своего бокала. – Ты же не будешь возражать против поцелуя на первом свидании? – спросил он с ухмылкой. – Как только ты пригласишь меня на свидание. – Через минуту в моем номере отеля, – он до боли сжал ее пальцы, аппарируя. Он не дал ей времени осмотреться, тут же поцеловав. Это было падением и взлетом, сладкой пустотой в груди, щекоткой в сердце. Качелями у реки, на которых взмываешь в закат, в стрекот кузнечиков и щебет птиц. Это было тоской по ускользающему моменту, слезами счастья, восторгом просто быть. Он отстранился, окидывая ее взглядом, наблюдая как она прижимает одну ладонь к груди, а другую ко лбу, тяжело дышит, забыв жеманничать, глянцево улыбаться и сочинять избитые комплименты. – Потанцуем? – спросил он, уже притягивая ее к себе и сплетая их пальцы. – Здесь нет музыки, – ответила она первое, что пришло на ум. – А сейчас? Он наклонился, и теперь они стояли лоб ко лбу, и, закрыв глаза, она услышала, – внутри своего черепа, – как он тихо напевает незнакомую ей песню. – Красивая мелодия, – прошептала она. Они танцевали. Гермиона не открывала глаза. Может быть, если она встретится с ним взглядом, она окаменеет, или впадет в транс, она совсем пропадет. Сколько у него рук? Он обвивает ее талию, как удав, методично, миллиметр за миллиметром, прижимая теснее, он сплетает их пальцы, он ласкает ее шею, растегивает молнию на платье. Она раскрыла глаза, стряхивая наваждение. Она толкнула его к кровати, желая сыграть в его игру, но по своим правилами. Он сидел на краю матраса, спокойно и прямо, и смотрел на нее потемневшими глазами. Красивый как бес, желанный как грех. Она опустилась на колени между его бедер, звякнула пряжка ремня, потом – черед пуговицы и молнии. И сразу, не раздумывая, она взяла его в рот, до слез глубоко, глядя Тому в лицо снизу вверх через мокрые ресницы. Он закусил губу и вскинул бедра, он запустил пальцы в ее кудри, толкаясь в ее горло, глубже, чем она могла принять и оставаясь там дольше, чем она могла вынести без воздуха. Она замычала и уперлась ладонями в его бедра. Он сделал вид, что готов отпустить ее, а потом толкнулся снова, еще сильнее, грубо надавив ей на затылок. Она издала сипящий звук и слегка прикусила его у основания, давая понять, что если сделать ей больно, она ответит тем же. – Вот сука, – прошипел он, – И схватив за волосы, поднял Гермиону с колен, и поцеловал с упоением ее влажный соленый после него рот. – Самовлюбленный подонок, – подумала она, с отчаянием чувствуя, что внизу живота у нее будто развивается лава. – Самовлюбленный, – вдруг повторил он, и рванув за волосы, швырнул ее на кровать. Дрожащими от нетерпения руками, она стянула платье и белье и следила, как он оставляет лежать на полу брюки, снимает запонки, и ослабляет узел галстука… Она подползла к краю кровати и раздела его донага. В одно мгновение он прижал ее к себе, и прижал к матрасу, коленом раздвигая ее ноги. Провел пальцами между бедер и хмыкнул с самодовольством и презрением. – Что если я сейчас скажу, что тебе лучше уйти? – спросил он. – Ты не скажешь, – ей хотелось плюнуть ему в лицо. Ей хотелось, чтобы он взял ее, как можно скорее. Он резко вошел и она вскрикнула так, будто ей вырвали сердце. Он трахал ее так сильно, что свело живот и запотели ладони. Она сжала его талию бедрами, чтобы унять его и замедлить. Тогда он закинул ее ноги себе на плечи и навалился сверху, так что она едва могла дышать. – Том, – только и сумела выдавить она. – Том, не так сильно. – Командовать мной в спальне, это последнее, что ты будешь делать, – выплюнул он, зажимая ей рот рукой. После он имел ее грубо, вколачиваясь по самый корень. Он убрал руку и заткнул ее рот властным поцелуем. Она застонала в его губы. Их потные тела встречались с непристойными шлепками. Она была уже такая мокрая, что боль отступила, так возбуждена, что его вероломная грубость ничего не значила. – Том, – выдохнула она, – Том, Том, Том. В ее лоне – Солнце, оно было проглочено змеей, и та сама стала Солнцем, а потом взорвалась, поглотив все краски и звуки. В мире не осталось ничего кроме стыдного наслаждения Гермионы и шипящего стона Тома у ее уха. Том откатился на край кровати, призвал пачку сигарет и закурил, с пустым выражением лица. Она попыталась утихомирить сорвавшееся с цепи сердце. – Прости, что был груб, – сказал он, глядя в потолок и выпуская из ноздрей дым. – Я не думал тебя унизить. Просто я так сильно тебя захотел. Как ребенок конфету. В детстве мне всегда хотелось конфет, но их никогда не было. – Только не это, – подумала Гермиона. – Только не начинай говорить о детстве. Рон все время говорил о детстве, и хотелось плакать и целовать его. Драко говорил о детстве, и я вынула сердце и поднесла ему на золотом блюдечке. Только не начинай. Том повернулся к ней и угостил уже подожженной сигаретой. – Каких конфет тебе так хотелось, Том? – Магловских шоколадных конфет.***
Она вернулась в их номер уже затемно, и стояла в прихожей, не раздеваясь и не зажигая свет. Драко появился из ванной, – уже одетый, футболка промокла и липла к телу на груди и плечах, со светлых волос капала вода, в руках он держал полотенце. – Ты была с ним? – спросил он вместо приветствия. – С ним, – кивнула Гермиона. Он рассматривал ее, наверняка подмечая комочки туши на ресницах, остатки помады на припухших губах. Собственное лицо его мрачнело, между бровей пролегла борозда. Полотенце шмякнулось на пол. – Ты спала с ним? – спросил он, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Спала, – сказала она, посмотрев ему прямо в глаза. В два гигантских шага он сократил расстояние между ними. – Тебе понравилось? – Драко… – Я спросил: тебе понравилось? – заорал он. – Ты кончила?! – Да, я кончила! – она задрала подбородок будто в попытке стать выше. – Ты чертова шлюха, Грейнджер! – он ударил ее по лицу. Гермиона медленно подняла руку, прижала ее к пылающей щеке и подумала о шоколадных конфетах у нее в сумке.***
Она зашла в магазин за пару минут до закрытия. Усталая продавщица натянула фальшивую улыбку. – Чем я могу помочь, мадам? – Я хочу купить самых вкусных шоколадных конфет, чтобы порадовать маленького мальчика, – сказала Гермиона. – О. Я бы не советовала давать маленькому ребенку шоколад. Возьмите лучше сушеных фруктов… Гермиона перегнулась через прилавок: – Этот мальчик серьезно болен, возможно скоро от него совсем ничего не останется, – сказала она. – Так что… О каких конфетах мечтает о каждый ребенок? Продавщица метнулась к полкам у себя за спиной, и принесла большую коробку фигурных конфет, завернутых в цветную фольгу.***
– Прошу тебя, Драко, – сказала она тихо. – Давай успокоимся. Мы оба делаем то, что нам было велено. – Нам было велено, – даже в темноте был виден его лихорадочный румянец. – Нам было велено действовать по обстоятельствам! Так скажи мне, Грейнджер, почему это твои обстоятельства? – Драко… Что еще я могу предложить, когда у него есть больше, чем у любого другого волшебника в мире? – О, моя маленькая смазливая девочка, какое везение, что у него есть все, кроме бабы в койке! Драко ринулся внутрь номера, к минибару, пнув по пути полотенце. Он достал бутылку водки и припал к горлышку, сделав несколько больших глотков. Она наблюдала, как двигается его кадык, когда он глотает. Он осел на пол, и выглядел теперь бесконечно уставшим, потускневшим, будто сам он был бутылкой которую кто-то только что осушил и швырнул в мусорку. Он помассировал виски и потер глаза. – Драко, – сказала она. – Там в будущем мир и без того разрушен. Не дай ему разрушить еще больше. – Моя милая Гермиона, – он блекло улыбнулся. – О чем ты просишь? Чтобы я ждал тебя тут, пока ты отсасываешь ему, а потом поправлял твой макияж? – Я прошу только о возможности лечь сейчас спать, – выдохнула она. – Сначала сходи в душ. И умоляю, выброси эту одежду, – он сделал еще глоток водки и посмотрел на нее почти примирительно. Они легли по разным сторонам кровати, поверх одеяла. В комнате было жарко и душно, будто каждое произнесенное ими ругательство стало червяком, пожирающим кислород. Она посмотрела в окно – квадрат черного бархата, на котором вышили тонкий серпик Луны. – Когда я встретил тебя, я совсем пропал, – сказал он, глядя с ней в одном направлении. – Так что не волнуйся, моя маленькая Грейнджер, он уже обречен. Гермиона обернулась на его тихий голос. – Он обречен, – повторила она эхом. – Мы прикончим его вместе, как мы и были всегда, вдвоем против всех: лицом к лицу или спиной к спине. Он придвинулся ближе. – Да, пожалуйста, продолжай говорить о позах, – впервые за этот вечер она услышала его смех. Он поцеловал ее привычно и развязно. – Драко, – сказала она. – Ты такой пьяный. Она стянула трусики и приспустив его пижамные штаны, опустилась на него сверху, присев на корточки и приняв его так глубоко, как могла. Опираясь кончиками пальцев о его грудь, она медленно выводила бедрами восьмерки. Он жадно смотрел, не двигаясь и позволяя ей делать все самой. – Грейнджер, ты такая шлюха, – простонал он, сжимая ее бедра. – Угу, – невнятно отозвалась она. Он резко сел, обхватывая ее талию, прижимая ее к себе, заглядывая в глаза, прикасаясь к ее губам своими – нарочно сомкнутыми. – Поцелуй меня сейчас же, Драко! – она запустила пальцы в короткие щекотные волосы у него на затылке. И он поцеловал ее – в десятитысячный, наверное, раз, и поцелуй как всегда был сладким и пьянящим, знакомым и утешающим. После всего он привлек ее к себе на грудь, и она слушала как тяжело и разреженно ухает его сердце. Она дотянулась до его руки и поцеловала подушечку большого пальца, а потом и все остальные, и еще – ладонь. Она хотела прижать губы к каждому суставу, но проваливаясь в сон, сумела лишь представить себе, как делает это.***
– Ты не видела мои очки? – он спрашивал, склонившись к самому уху, вырывая ее из плена жарких простыней и иллюзий сна. – Что? – она изо всех сил попыталась открыть глаза. – Что не так с заклятием Акцио? – Только то, что им тебя не разбудить. – он сел на край кровати, и погладил ее по голой лодыжке. Гермиона резко спустила ноги на пол: – Который час? Нам пора работать. – Мне правда любопытно увидеть твою часть работы. Но боюсь не справиться с такой дозой ревности. Гермиона разглядывала пальцы на ногах, которые разжимала и снова поджимала до боли. – Мы не будем это обсуждать, больше никогда. Разве что мне понадобится твой совет. – Совет?! – он напряженно засмеялся. – Эта ночь подтвердила, что ты прекрасно справляешься без подсказок. Она поцеловала его в плечо: – Давай просто перетерпим и дождемся, когда прошлое станет прошлым. – Угу, – кивнул он, вставая с кровати. – Уже далеко за полдень. Тебе пора собираться. Мне – пора найти мои очки и заняться зельями.
