Игра в поддавки

— Стерильной, — подумала она. — Вот какой я должна быть с ним. Ни лишних запахов, ни слов, ни мыслей. Кожа ее еще горела, после того, как она она вымылась жесткой мочалкой дважды: с мылом и без, чтобы не пахнуть ничем, и тем более ночью любви с Драко. Потом она педантично почистила зубы — электрической щеткой, которую захватила из своего времени. Белье в хрустящей обертке, за которое она два дня назад отдала в маггловском магазине целую кучу хрустящих купюр, пришлось ей в самый раз. Траурный черный атлас, не испорченный пошлыми и сентиментальными кружев, и еще чулки и пояс к ним. И платье — тоже черное, обнажавшее ее худую спину, туго обхватывающее талию, с пышной юбкой до середины икр. Ребенком она видела такие в старом кино. Волосы уложила с помощью заклинания, иначе со своевольными кудрями ей было не совладать.  В черно-белом кино, припомнила она, актрисы красили губы зеленой помадой, чтобы на экране они смотрелись ярче. Но Гермиона не настоящая актриса, и помада ее была красной. Драко хотел поцеловать ее, прежде чем Гермиона уйдет, но она не позволила. — Ты же знаешь, он зверь, — сказала она. — Он почует запах другого мужчины. Край губ его нервно дернулся. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. В очках и мятой футболке, он выглядел так, будто впереди у него ленивый и уютный день. Ей захотелось скинуть это похоронное платье, и увести его обратно в постель. Стереть память ему и себе, сломать палочки, и жить как обычные люди, которые не знают о будущем ничего, кроме того, что они съедят на ужин.  Но игра уже началась.

***

Ее спеленала темнота. Темнота пахла опасностью, она пахла Томом Реддлом, подошедшим со спины, закрывшим ладонями глаза Гермионы. Она подумала про Драко — его почти белых ресницах, смягчавших жесткое лицо. На сегодня это будет последний раз, когда она вспоминает о нем, решила Гермиона,  мысленно помещая его образ на крошечную фотокарточку и пряча ее в потайной карман. — Том, — проворковала она. Все еще стоя за ее спиной, он крепко сжал ее плечи. Рывок сквозь пространство, и они очутились в гостиной большого дома. Высокие потолки, мебель из красного дерева и полумрак. Он взял ее за руку и подвел ближе к сервированному на две персоны столу. Она осмотрела обстановку с искренним интересом и добавила пару наигранно-восхищенных вздохов. Она подошла ближе к Тому, глядя исподлобья, и скользнув по его торсу взглядом и рукой, поцеловала — по-киношному, широко раскрыв рот, чтобы не испортить безукоризненного макияжа. Он целовал ее не закрывая глаз и быстро отстранился. — Ты приглашена к ужину, дорогая. — шепнул он. — Но я вижу, ты не вполне готова.  Он медленно поднял руку и тыльной стороной ладони стер помаду, оставляя на щеке красный след.  Он обходил ее, вытаскивая из прически одну за одной длинные шпильки, пока волосы дикими и беспорядочными завитками не рассыпались по спине.  Резким злым движением он расстегнул молнию на спине, прищемив кожу. Гермионе хотелось вскрикнуть, но вместо этого она лишь едва заметно вздрогнула.   Он провел по ее плечам прохладными ладонями и платье соскользнуло на пол. Она вышагнула из него, оставшись теперь перед Томом в одном только белье, дыша так глубоко, что каждая тесемка вгрызалась в кожу. Он вскинул руку, блеснули золотые часы, его красивое бледное лицо рассекла медленная плотоядная улыбка. Будто десяток рук — и все были ей знакомы, и все были невидимы, протянулись к Гермионе и подняли ее над полом, опрокинули на спину и с бережностью понесли к столу, уложив между тарелок и бокалов. Запрокинув голову так, что край столешницы больно уперся в затылок, она видела комнату перевернутой. Среди бессмыслицы опрокинутых к потолку кресел и торшеров, Том шел к ней, беззвучно и неспешно. Половицы не отзывались скрипом на его шаги. Или он ступал по потолку? Он остро и сладко пах мускусом. Его бесстыдные пальцы уже касались ее губ, зубов, языка. Она послушно принимала ласки, а когда он забрал руку, жадно облизнулась. — Я вижу, ты голодна, — слова звучали приглашением, и угрозой и обещанием. Она протянула было руки к нему, желая помочь освободиться от одежды, но он оттолкнул их. Широко распахнув глаза, она следила за его движениями, до самого того момента, когда одна его рука сжала ее горло. Потом, нырнув за темноту закрытых век, она слушалась его желаний. Сначала приняв головку, а потом и всю длину, глубоко дыша, пока он заполнял ее горло и выскальзывал вновь, неспешно двигая бедрами. Тогда она тянулась за ним языком и губами, чтобы пленить снова. Сквозь звон в ушах, — от неудобной позы, — прорвались сперва ухающие звуки собственного сердца, а потом стоны Тома. Его длинные пальцы крепче сжали ее горло, а руки ее взметнулись, чтобы притянуть его теснее, побуждая входить еще глубже и  нахальнее. Она застонала, и горло ее затрепетало. Том, вцепившись в край столешницы, с хриплым стоном излился в ее рот.  Оба они все еще задыхались, когда он бережно поднял ее на руки и нагую усадил за стол, сам заняв место во главе, вернув лицу невозмутимый и непроницаемый вид, а жестам вышколенное текучее изящество, игнорируя измятую рубашку, и легкие, которые все никак не могли насытиться кислородом. Гермиона смотрела сквозь пелену неутоленной страсти, как он отрезает и отправляет в рот на кончике ножа кусочек стейка. Жует и облизывает губы, подхватывая кончиком языка каплю кровавого сока.  Все тарелки на ее половине стола оказались пусты. Она посмотрела на него с вызовом и укором. Он отвечал ей тонкой улыбкой. — Разве ты еще не поняла? — спросил он. — Тут я решаю, что и когда тебе есть. — О, конечно, — сказала она, опустив глаза. — К тому же сегодня все для тебя. Она встала из-за стола и двинулась к Тому босиком по скользкому паркету, на цыпочках, чтобы ноги казались длиннее и изящнее. Он молча ждал ее следующего хода. Это была игра в поддавки.  В шаге от Тома она призвала небрежным жестом и неслышным шепотом коробку шоколадных конфет из сумочки. Глаза Тома округлились. Гермиона положила конфеты прямо перед ним, отодвинув тарелку с недоеденным стейком.  Он развязал бант, сорвал и отбросил в сторону крышку. Лицо его было почти счастливым, когда он отправил в рот первую шоколадную конфету.   Она наполнила его бокал красным, как закат за окном, вином. — Выпей за этот миг, Том, —сказала она торжественно. — За миг, в котором у тебя есть и я, и шоколадные конфеты. А я выпью за загадочного, скрытного, одаренного, умного, красивого, нежного, страстного, талантливого Тома Реддла!

***

– Я дома! – крикнула она, и скидывая на на ходу туфли, влетела в ванную, хлопнула дверью и щелкнула замком. Она быстро вызвала рвоту, на мгновение снова почувствовав на языке сладковато-горький вкус Реддла. Она бесконечно долго чистила зубы.  — Гермиона! С тобой все в порядке? — она слышала приглушенный голос Драко откуда-то из замочной скважины.  — Да! — крикнула она. — Я скоро выйду, подожди. Она встала под обжигающие струи и с остервенением  принялась скрести себя мочалкой. Потом швырнула ее в мусорное ведро, и завернувшись в полотенце вышла наконец из ванны, окруженная горячим туманом.   — Как ты? — обеспокоено спросил он. — Лучше не бывает, — она сбросила полотенце и голой отправилась в комнату, раскачивая бедрами и оставляя на полу мокрые отпечатки маленьких ступней. Он пошел за ней, подобрав полотенце. — Как это понимать? — он приподнял светлую бровь. — Все получилось? — О, да, — протянула она, копаясь в шкафу. — Принеси мне противоядие. Он посмотрел на нее округлившимися глазами и быстро зашагал прочь, унося с собой полотенце.  Он скоро вернулся и отдал ей маленький флакон зеленого мутного зелья. Гермиона успела уже полностью одеться — в джинсы и голубую рубашку. Мокрые волосы она кое-как расчесала пальцами и они блестели и завивались мелкими кудряшками. — Ты гений, — сказала она, подходя вплотную и наступая своими босыми  ступнями поверх его ступней — в белых носках. Она опрокинула пузырек в рот и для верности резко запрокинула голову. — Ммм, — великолепный вкус. — облизнулась она.  — Ммм, — он смотрел на этот спектакль, приготовившись аплодировать, но развязка все не наступала.  — Ты когда-нибудь задумывался, почему влюбился в меня? — спросила она. — Не перестаю этим заниматься. — Я все время льстила тебе, — она снова подошла ближе, так что он почувствовал травяной аромат выпитого ей зелья.  — Я бы многое отдал, чтобы ты продолжала, — он криво улыбнулся. — Так ты отравила его? Как это было? — Он ел из моих рук, — сказала она. Его лицо осветила медленная улыбка, будто туча отползла в сторону, открывая солнце.  — Я думаю, — сказал он. — Одного раза будет достаточно, если он сожрал все конфеты. — Я помогла, — она слегка тронула губы.   — Дальше, — он все еще улыбался. — Все будет по плану. Ты выведешь его на прогулку, а я прикончу. 

***

— Сегодня меня навестили друзья. — сказал Том. — Молю, скрась наш вечер. — Разумеется, Том, — улыбнулась она мягко. Он подал ей руку, помогая подняться, и проводил к столику, усадив рядом с собой. Трое мужчин поднялись со своих мест и учтиво кивнули.  Том передал ей бокал шампанского, нарочно касаясь ее пальцев. Он склонился к ее уху. — Говорят, — губы скользнули по ушной раковине. — Идеальная грудь помещается в такой бокал. — Он полон, — ответила Гермиона нежным щебетанием. — А значит туда не поместится больше ничего. Он подтолкнул бокал к ее губам. — Так осуши его. Гермиона пригубила напиток, представляя, как глоток за глотком выпивает жизненные силы Реддла. В том и состоял их с Драко план. Он сварил зелье, а она стала отравительницей, наперсток в шампанское, каплю — дала слизать со своего языка, и целая склянка зелья — в шоколадных конфетах. День за днем она травила Реддла ядом, чтобы ослабить его и сделать смертным. Гермиона мысленно произнесла тост: «За скорую погибель Тома Реддла». Она скользнула взглядом по его точеному профилю.  — Как жаль, что ты так красив, — подумала она и отпила еще. — Что так упоительно целуешься, что так желаешь меня…  Том резко обернулся, будто она позвала его по имени, и Гермиона вздрогнула. Взгляды их встретились и не отводя глаз, он снял крупный золотой перстень с пальца и бросил его на пол. — Как неловко, — ухмыльнулся он. — Но не хотелось бы потерять его вот так.  Он наклонился чтобы подцепить с пола украшение, а затем его прохладная гладкая ладонь, легла на ее колено и заскользила вверх и вглубь, оборки тяжелой скатерти хранили эту откровенную ласку от чужих глаз.  — Том, — шепнула Гермиона. — Прошу тебя, Том, не нужно, не здесь. Он снисходительно улыбнулся ей, но рука под столом продолжила свой путь, проворные пальцы сдвинули в сторону кружево белья и протиснулись внутрь, жесткие и требовательные. — Сухая, — она едва разобрала его шипящий презрительный шепот.  Когда пальцы выскользнули наружу, он схватил ее за колено, и вместе они аппарировали, едва он бросил быстрое «Прошу нас извинить» тем, кто оставался за столом.

***

Она обнаружила себя все в той же зале с огромным обеденным столом. Между ней и Томом — несколько метров, и он уже шел к ней, опасный и бесшумный, как дикое животное на охоте. Он сделал свой смертоносный бросок, доставая из внутреннего кармана комочек поддельного золота — фантик от шоколадной конфеты. — Я почувствовал себя совершенно больным вчера вечером, как только ты ушла, — ласково сказал он. — Я подумал, что впадаю в любовную меланхолию. Но мои люди, мои добрые друзья, знают меня лучше, чем я сам. «С Томом такого не может случиться», — посчитали они. Они обыскали каждый угол в доме. И не зря. На этом фантике — следы яда. Шоколад был отравлен, Гермиона. Где ты взяла его? Кто его отравил? — Том… — она сделала вид, что задумалась, — я не знаю… Ты богат, красив, тебя уважают и боятся. У тебя много завистников. Кто угодно, я полагаю…  Он продолжил двигаться в ее сторону. Она сделала шаг назад. — Кто ты такая, Гермиона? — спросил он спокойно и жестко. — Я просто женщина, которая тебя любит, Том, — ответила она. Он подошел вплотную и пристально посмотрел ей в глаза, желая прочесть мысли. Он увидел себя, в полудреме устроившего голову у нее на коленях, она перебирает его волосы и с кончиков ее пальцев будто текут к нему реки нежности.  — Потанцуем, — сказал он, рывком притягивая к себе.  Они медленно раскачивались на месте, будто пытаясь убаюкать друг друга. Но сердце ее колотилось и она слышала его бешеный пульс. Он поцеловал ее, очень медленно и нежно. Рот полный крови, полный морской воды и полынной настойки.  — Ты и вправду любила меня, — прошептал он возле ее губ.  — Том… В грудь ей уперся острый кончик его палочки. Она успела заметить, как мучительно искривились его губы, прежде чем он сказал тихо, почти нежно:  — Авада кедавра.  Комнату затопило зеленым светом. Северное сияние, бесконечная крона дерева на могиле влюбленных. Гермиона зажмурилась.  Руки, касавшиеся ее исчезли. Пахло озоном и тленом. Сердце билось разреженно и рвано,  в груди и глотке пекло, будто она напилась раскаленной лавы. По рубашке расползалась красная клякса. Осев на пол, она осмотрелась вокруг, — Тома нигде не было, его палочка лежала на полу. Трясущимися руками она кое-как расстегнула рубашку. Грудь исполсовали тонкие ломаные порезы — будто вспышка молнии во время ночной летней грозы. — Этого не может быть, — прошептала Гермиона. — Этого просто не может быть.