Портрет сангиной

      Мир плывет в дыму марихуаны и за привычным маревом вещей открывается их истинная красота. Раскинув ватное тело по дивану, Кисаме наблюдает. Истертая краска стены напротив складывается в узоры, переливается зелеными, белыми и серыми волнами, напоминая беспокойное море. Это красиво настолько, что ком подступает к горлу от невозможности найти слова, с помощью которых Кисаме мог бы рассказать об этом остальным. Его охватывают восторг и ужас от осознания, насколько прекрасным может быть мир, если смотреть широко открытыми глазами.       Покачивая бедрами, к нему подходит Мэй и без спроса седлает колени. Между ее ног так жарко, что Кисаме чувствует это даже сквозь джинсы. От нее пахнет абсентом и духами с красным апельсином.       — Тебя когда-нибудь трахала женщина? — спрашивает она, обвив его шею руками.       — Ну, с какой стороны посмотреть… — начинает было Кисаме, но Мэй обрывает его уточнением.       — Страпоном.       — Оу… нет, такого не припоминаю.       — Давай? — Мэй улыбается и не замечает появившегося за ее спиной Мангетсу. Тем не менее, нисколько не удивляется, когда он подцепляет прядь рыжих волос пальцами.       — Ты не успокоишься, пока кого-нибудь не выебешь? — его голос звучит сухо. Взгляд внимательный.       Мэй смеется, запрокинув голову.       — Предложи Хаку. Она никогда не против.       — Нет, — Мэй скалит зубы в улыбке, как будто ей приходится объяснять до глупого очевидные вещи, — я хочу мужчину. Большого и мускулистого.       Мангетсу продолжает перебирать ее волосы, нисколько не меняется в лице. Он спокоен всегда, настолько, будто и не может испытывать никаких эмоций. Но Кисаме видел прямое опровержение этому факту — лицо Мангетсу оживает во время экшенов, загораются глаза и даже голос звучит совсем иначе. Он смеется и злится, он кривится, скалит зубы и иногда даже улыбается.       — У этого мужчины другие планы.       Это неправда, но Кисаме не спорит, продолжает просто смотреть. Как движутся губы на чужом лице. Как скользят в пальцах пряди волос.       Мэй скучнеет и, скинув движением головы с глаз челку, встает.       — Я еще вернусь, — строго предупреждает она, прежде чем уйти. Кисаме провожает взглядом ее крепкий округлый зад, прежде чем догадаться, что Мангетсу по-прежнему стоит напротив.       Размягченный мозг соображает заметно туже, чем обычно, но это даже приятно.       — Так… — начинает Кисаме, — какие у меня планы?       Прежде чем ответить, Мангетсу занимает освободившееся место верхом на его коленях. Садится только сразу вплотную и упирается рукой в спинку дивана. И вроде бы он невысокий, худой, но Кисаме чувствует себя будто в колодки закованным.       — Я — твои планы, — говорит Мангетсу коротко, чем вызывает нервный смешок.       — Признаться, не ожидал такой конкуренции за мою задницу.       — Ты красивый.       Сказанное не звучит, как повод для дискуссии.       Кисаме сглатывает, сам не понимает почему. Все его рассеянное внимание сужается до глаз, что смотрят почти в упор. Мангетсу, он весь какой-то нереальный со своей бледной кожей, осветленными до белого волосами и линзами цвета талого снега. Его хочется рассматривать, но страшно трогать первым. Как незнакомую рептилию, которая может оказаться ядовитой.       — Я хочу, чтобы ты был моим нижним, — говорит Мангетсу без оттенка флирта.       — Звучит заманчиво, — смеется Кисаме. — И что в таком случае от меня требуется?       — Все. Все, что я скажу. Когда я скажу и как я скажу.       — А если я не захочу?       — Это так не работает. Нижний должен беспрекословно служить своему Хозяину. Иначе в чем смысл?       Кисаме снова смеется.       Возможно, если бы не марихуана, Кисаме тогда не принимал бы решения так импульсивно. Но рассуждать об этом в сослагательном наклонении удобно, особенно спустя десять лет, имея новый опыт и совсем иную картину мира.       Очень скоро Мангетсу накинул ему на шею вместо ошейника обрезок цепи и застегнул маленьким навесным замком. Он сказал, что такой носил Сид Вишес в знак любви к Нэнси. В том возрасте, в каком были они, еще не так стыдно романтизировать подобные истории. Не стыдно, но оттого не менее опасно.       Через третьи руки Кисаме знает, что Мангетсу снова упекли в рехаб. И от этого знания грустно, уже не в личном, а в общечеловеческом смысле.       Он убирает перекушенную болторезом цепь обратно в ящик, где совершенно случайно ее нашел. Давно пора бы выкинуть, но останавливает не то сентиментальная ностальгия по тем моментам, когда было хорошо, не то желание никогда не забывать, что было плохо.       Сейчас явно не лучший день, чтобы копаться в архивах собственной памяти. Кисаме искал не цепь, а зажимы, которыми давно не пользовался. Но, видимо, стоит признать, что те были безвозвратно утеряны в «Иллюзии», и искать альтернативу среди подручных средств. Бельевых прищепок у него нет, а канцелярские зажимы могут оказаться слишком жесткими, да и, говоря по правде, никогда они не привлекали Кисаме в Тематических играх.       Часовая стрелка уже незаметно переползла за полдень, а дел еще непочатый край. Нужно закончить уборку, подготовить комнату и привести себя в порядок. Надеждой что-то приготовить, чтобы восстановиться после экшена, Кисаме себя особо не тешит. Закажет пиццу или что-нибудь другое, что придется им обоим по вкусу — думает Кисаме, вот только цепь все не идет из головы. И стоит поддаться этим мыслям, как неминуемо он начинает спорить с людьми из своего прошлого и, в первую очередь, с самим собой.       Быть Верхним — это в первую очередь нести ответственность, быть тем, кому доверяют, тем, кому не боятся показать самое уязвимое и откровенное. Кисаме никогда не думал надевать на кого-то ошейник, но сейчас он точно знает, что разговор об этом нужно начинать с обсуждения границ и табу.       Ближе к двум, закончив дела, Кисаме не находит себе места. Предвкушение и тревога такие, словно нет у него за плечами всех этих лет в Теме. Он ловит себя на таком непривычном чувстве уязвимости, словно роли поменяны.       И дверной звонок, как предупредительный выстрел, заставляет замереть на секунду с безумно колотящимся сердцем.       — Привет, — кивает Итачи.       Его одежда, одна и та же четвертую встречу подряд, начинает казаться униформой. Он снимает куртку, расшнуровывает ботинки и уже не нуждается в приглашении, чтобы помыть руки и пройти на кухню.       — Как доехал?       Нужды спрашивать, как дела, нет — все эти дни, пусть пассивно, но они держали связь. Кисаме скидывал фото флоггера с резной рукояткой, над которым работал, Итачи немногословно, но все же отписывался о том, как в его кофейне ничего не происходит.       — Без приключений, — так же коротко отчитывается он.       — Могу предложить чай или кофе?       — Чай.       В поисках опоры Кисаме спрашивает:       — Смею надеяться, ты сделал то, о чем я тебя попросил?       — Да, — Итачи, как и обычно, не меняется в лице.       Осознание, что сейчас, пока они разговаривают и собираются пить чай, плаг внутри, меняет для Кисаме атмосферу в комнате. Он только сейчас понимает до того очевидный факт — для Итачи экшен начался как минимум час назад.       Отвернувшись, чтобы приготовить чай, Кисаме прячет улыбку. Сегодня будет долгий день и, если повезет, экшн получится разбить на несколько частей.       — Спасибо, — Итачи кивает, придвинув ближе чашку. — Покажи плеть.       — С удовольствием, — Кисаме открывает балконную дверь и замечает, что его гость поднялся из-за стола. — Хочешь посмотреть мастерскую?       — Да.       Нет резона ему отказывать, и Кисаме, открыв дверь шире, пропускает Итачи вперед.       Тот осматривается с интересом, но не решается трогать ничего руками. Кисаме никак не может поймать ассоциацию с тем, как Итачи разглядывает предметы на стеллажах, вертит головой, переступает короткими шажками. Есть в нем что-то не то от птицы, не то от небольшого хищного зверя.       Только сейчас, при ярком дневном свете, становится заметен едва различимый румянец на лице Итачи. Находить в нем этот спрятанный за спокойствием и прямотой слов трепет волнительно. Хочется брать все и сразу — рывком на колени прямо в мастерской, перед окнами в пол, чтобы быть тут перед всей улицей как в аквариуме. Но вместо этого Кисаме деликатно приобнимает за плечи, спрашивает над самым ухом:       — Хочешь посмотреть что-то конкретное?       И чувствует, как тело натягивается под пальцами. Итачи дышит чуть различимо глубже и медленнее, чем дышат люди в состоянии покоя. Недолго он осматривает полки, сохранив выражение безразличия на лице, прежде чем указать.       — Этот.       То ли совпадение, то ли у Итачи неплохо наметан глаз.       — Этот… — повторяет Кисаме и свободной рукой берет с полки флоггер, почти что вкладывает рукоять Итачи в ладонь, а сам вытягивает хвосты. — Надо отметить, это один из самых жестоких девайсов, что есть у меня сейчас в наличии. Он сплетен из резины. При порке дает ощущение, будто кожу обжигает. Игрушка не для начинающих, как Верхних, так и нижних. Но, как можно заметить, он довольно легкий, поэтому оставляет преимущественно поверхностные повреждения. По личному опыту могу сказать, что боль просто ужасная.       Под звуки его голоса, Итачи рассматривает флоггер, ощупывает рукоять и, бегло касаясь пальцев Кисаме, хвосты. С виду он осторожен, задумчив, но то, куда текут его мысли, очевидно без слов. Следующая его просьба ожидаема и закономерна, но оттого не менее привлекательна:       — Хочу попробовать.       — С удовольствием, — Кисаме снова перехватывает рукоять и дает Итачи отойти на шаг и подставить предплечье.       Он кладет хвосты поперек, чтобы прицелиться и не задеть запястье, и только после этого бьет. Итачи шипит, рефлекторно отдергивает руку, кажется, хочет прижать к груди, но останавливает себя.       Губы сами собой вздрагивают в ухмылке.       — Как ощущения?       Итачи поднимает предплечье на уровень глаз, смотрит на расползающиеся по бледной коже красные полосы. Те быстро и заметно припухают. Он ощупывает следы подушечками пальцев, прежде чем удовлетворенно кивнуть.       — Нравится.       — Я это запомню, — воркует Кисаме и ловит прямой взгляд.       — Как прошлый раз?       — Как прошлый раз.       Он цепляет Итачи за ремень штанов и тянет к себе, обхватывает за щеки пальцами, чтобы приподнять лицо. Через сопротивление вечно напряженного тела тот поддается и позволяет поцеловать сразу глубоко. У Итачи на языке привкус сигарет, рот ощущается прохладным на фоне собственного, но это даже приятно. И все равно, что они здесь как в аквариуме, Кисаме не хочет останавливаться.       Руки ненавязчиво скользят по телу. Итачи сминает футболку у него на спине, Кисаме беззастенчиво трогает оказавшийся под ладонью зад. Хочет надавить пальцами по середине, чтобы непременно задеть плаг. И совсем не ждет, что так и не дав толком им слиться в единое целое, в их гармонию сквозь открытую дверь ворвется незнакомый звонок телефона.       Отстранившись, Итачи ставит перед фактом:       — Я отвечу.       И словно ничего не было всего секунду назад, покидает балкон.       Кисаме берет полминуты, чтобы успокоиться и успокоить накрывшее чувство разочарования. Чужие границы вне его зоны контроля и пусть иногда это обидно, это факт, о котором не может быть никакой внутренней дискуссии.       Когда он выходит на кухню, то видит Итачи у входной двери с телефоном, прижатым к уху. Лицо напряженное и тон непривычно жесткий.       — Прекрати орать, — говорит он в приказном тоне и раздраженно морщится. — Я понял, — Итачи делает паузу. — Ты знаешь, где станция? Добраться сможешь? Я встречу тебя на центральном вокзале. Напиши во сколько, — он поднимает взгляд, пересекается глазами с Кисаме, и не пытается спрятать мрачного выражения на лице. — На связи.       Опустив телефон, Итачи еще с десяток секунд продолжает смотреть прямо, прежде чем выдохнуть и отвернуться.       — Мне нужно ехать.       В груди неприятно сводит. Нужно проявить тактичность, но Кисаме опирается плечом о проем двери на кухню, спрашивает спокойно:       — Что-то случилось?       — Да, — отвечает Итачи и вопреки ожиданиям уточняет, — Дейдара.       Разочарование немедленно теряется за чувством тревоги. Вывод только один.       — Тот урод что-то ему сделал?       — Они расстались, если я правильно понял.       Кисаме не успевает обдумать решение, но нисколько в нем не сомневается.       — Зови его сюда.       — Тебе это не нужно, — Итачи неприятно удивляет своим желанием решать за других.       — Я, с твоего позволения, сам разберусь, что мне нужно, а что нет, — выходит жестче, чем хотелось. Кисаме ждет начала спора, но его не происходит. Итачи еще недолго смотрит прямо, прежде чем повести плечами в знак неохотного согласия. — Где он?       — За городом. Конкретно — не в курсе.       — Если это уместно, я сам ему позвоню и составлю маршрут.       Итачи, спросив разрешения, закуривает. Они сидят за столом над остывающим чаем, пока Кисаме слушает гудки на том конце.       — Да? — Наконец звучит искривленный динамиком голос Дейдары, когда начинает казаться, что ждать ответа уже бессмысленно.       — Привет.       — Привет, ага. Слушай, ты сейчас очень не вовремя…       — Я знаю от Итачи, что у тебя происходит. Он сейчас у меня. Не хочешь тоже приехать?       — Хм… — тянет Дейдара. — Да, можно. Было бы классно. Только я вроде как это, заблудился походу в этих ебенях, — он фыркает куда-то в сторону, ну.       — Уточни, пожалуйста, где ты сейчас находишься?       — Да тут коттеджный поселок какой-то, вроде того. Меня на машине так-то привезли.       — Насколько далеко от города?       — Думаю, полчаса где-то, если без пробок, ага… сейчас… — Дейдара замолкает, — по карте посмотрю, что ли…       — Ты не мог бы после этого скинуть мне адрес? Я вызову тебе такси.       — Бля… — ругается он под нос и, если прислушаться, можно заметить, как подрагивает его голос от нервов. — Да-да, ладно. Хорошо. Дай мне минуту.       — Разумеется. Жду тогда сообщения. Не прощаемся.       — Ага.       Когда связь обрывается, Кисаме кладет телефон экраном вверх и смотрит на Итачи в ожидании, что тот что-то скажет. Но тот молчит, только смотрит в ответ и уже не выглядит ни усталым, ни раздраженным. Жаль, что планы, разговоры, подготовка, атмосфера — все впустую. И вместе с тем, чем дольше Кисаме думает об этой ситуации, тем отчетливее понимает, что не мог поступить иначе. Вероятно, они оба не могли.       Экран загорается и следующую минуту Кисаме тратит на поиск такси. Скинув Дейдаре скриншот с номером машины, он снова откладывает телефон и заминает неловкую паузу несколькими глотками чая.       Итачи тушит сигарету резким движением.       — Через сколько он приедет?       — Полагаю, в лучшем случае через час.       — Ясно, — он кивает, недолго думает, прежде чем посмотреть в глаза. — Если хочешь, успеем потрахаться.       Предложение, которого Кисаме совсем не ждал в общей атмосфере. Он даже всматривается в лицо напротив, чтобы убедиться, что Итачи серьезен и имеет в виду буквально то, что сказал. Хотя едва ли у такой прямолинейной фразы может быть другой смысл.       Не выдав своего смятения, Кисаме откидывается на спинку стула, скрещивает руки, ухмыляется. Если он не хочет до неловкого затягивать паузу, решение нужно принимать прямо сейчас.       — Не уверен, что обстановка подходящая, но мы могли бы попробовать. Не хочется, чтобы твои усилия пропадали впустую.       — Это было несложно, — Итачи чуть заметно улыбается и от его взгляда и голоса обстановка начинает казаться как нельзя подходящей.       — Думаю, нам лучше переместиться в комнату.       Кисаме в этот раз, пусть и застелил привычно постель винилом, планировал обойтись веревками, зажимами и своими руками. Потому в комнате о его планах на вечер красноречиво сообщает только кольцо и несколько мотков джута. Остальное, в том числе смазка и презервативы, убрано в ящик прикроватной тумбочки, чтобы не попадалось Итачи на глаза заранее. Свет, как и в прошлый раз, теплый. Не вписывается в обстановку только заготовленный на случай всякий ингалятор.       Подойдя к краю кровати, спиной к Кисаме, Итачи без лишних слов раздевается до трусов и замирает. Как и в прошлый раз самовольно. Впрочем, сегодня у них и не экшн. Но немного власти Кисаме себе позволяет — подходит сзади, стаскивает резинку с волос. Те приятно скользят по костяшкам пальцев.       Начинать вот так, по договоренности, а не потому что желание ударило в голову, странно. Не впервой, но каждый раз немного дико. Атмосфера уместная для экшена, но не для секса.       Он зарывается носом в волосы на макушке, гладит плечи. И от этих действий не то эффект дежавю, не то четкое ощущение, что в прошлый раз было ровно тоже самое.       — Как ты предпочитаешь заниматься сексом? — Кисаме оглаживает грудь, накрывает еще мягкий сосок двумя пальцами и легонько массирует.       Итачи неровно выдыхает и набирает воздух в легкие, несоразмерно много тому ответу, что выдает чуть различимым шепотом:       — Грубо.       Кисаме пытается уловить что-то еще между строк, да хоть бы даже в биении сердца под ладонью. Но не находит ничего, кроме прямого и озвученного пожелания. А после злится на себя — он согласился на секс не для того, чтобы искать тайные знаки. В конце концов ему тоже нравится грубо.       Перехватив свободной рукой за волосы он пихает Итачи вперед, край кровати упирается под колени и тот податливо падает на четвереньки. Приятная покорность, которой нельзя не воспользоваться.

***

      Итачи утыкается лицом в плед, глубоко вдыхает запах стирального порошка. Он сам толком не уверен, предложил секс из чувства вины или потому что провел слишком долго с плагом, давящим и трущимся о чувствительные точки. Да и неважно это, если он точно знает, что хотел Кисаме с момента их первой встречи.       Прогнув спину, Итачи ждет. Думает, что все произойдет быстро, совершенно забыв о том, каким был их экшн. Кисаме никуда не торопится. Стягивает трусы, гладит спину, проходится ладонями по ребрам и, добравшись до сосков, мнет их в пальцах. Легко, чуть ощутимо, достаточно, чтобы разогреть тело, но слишком мало, чтобы потерять контроль.       Несмотря на обычную прямолинейность, Итачи не умеет просить в постели. С Темой проще, особенно, когда прощупал почву и знаешь, что у любого неповиновения будет своя цена. С сексом все сложнее и приходится идти на уловки — Итачи подается назад, трется задом о ширинку, за что получает звонкий шлепок по бедру.       — Не терпится? — смеется Кисаме и наклоняется, упершись ладонью рядом с ладонью Итачи. Второй рукой он подхватывает под ребра и до боли вжимает в себя.       Сил хватает только выдохнуть хрипло:       — Пожалуйста…       — Имей терпение, — дышит он над ухом, жарко и щекотно, как на балконе. До чего же невыносимо было стоять там с ним, так близко, и рассматривать девайсы.       Если бы только не этот звонок…       Додумать мысль ему не дают. Кисаме вцепляется зубами в плечо, стискивает до боли. Итачи стонет на вдохе и чувствует дрожь в коленях не то от возбуждения, не то под чужим весом. Хотя скорее всего и то, и другое.       Кисаме поднимается, но только за тем, чтобы, протащив Итачи за волосы дальше по кровати, перевернуть на спину. Чувствовать его силу и свою полную перед этой силой беспомощность — почти невыносимо.       Они берут небольшой вынужденный перерыв: Кисаме достает из прикроватной тумбочки ленту из трех презервативов и смазку, бросает на кровать. Едва ли стоит рассчитывать на долгую прелюдию, но это даже хорошо. Выдержка подводит Итачи. Он раздвигает ноги и приподнимает задницу. Кисаме усмехается, показав зубы, заметно кривые, но его это нисколько не портит. Он, огромный, со своими татуировками, волосами, крашенными в серый, и выбритыми висками слишком хорош, чтобы хоть что-то могло его испортить.       Опершись на одно колено, Кисаме подается вперед, проходится пальцами до паха по внутренней стороне бедра.       — Ты красивый, — говорит он вдруг потеплевшим голосом фразу, которую Итачи так много раз слышал, и она звучит так просто и по бытовому нежно. Ответным чувствам, щекотно отдающимся в груди, не получается легко подобрать название. Да и Кисаме не дает на это времени, медленно тянет плаг, но, так и не вытащив, отпускает.       Итачи прогибается, стонет.       Во второй раз взявшись за плаг, Кисаме снова его не достает, вместо этого медленно проворачивает. Ощущение в и так уже перевозбужденном теле невыносимые. Итачи проглатывает зародившийся в горле крик, сдерживает желание накрыть лицо ладонями. И все же дрожь и стоны сдержать не может, да и не хочет — пусть Кисаме знает.       Тот подается еще ближе и с третьего захода все же медленно вытаскивает плаг. Разогретые мышцы поддаются, несмотря на размер игрушки, хоть на самой широкой части и становится, пусть ненадолго, но тяжело.       С жадностью Итачи смотрит, как Кисаме стаскивает футболку и, приспустив джинсы, выправляет из трусов член, крупный, чуть изогнутый с четко очерченным узором вен. Желание попробовать его на вкус похоже на жажду, почти физическое. Итачи не отказывает себе в удовольствии, садится и перехватывает за руку раньше, чем Кисаме успевает дотянуться до презервативов. Без вкуса смазки и латекса куда приятнее.       — Буду польщен, — смеется Кисаме, качнув бедрами навстречу.       Перехватив его член у основания, Итачи сразу начинает с головки. Жадно вылизывает, собирая языком солоноватую смазку. Должно быть, Кисаме мылся прямо перед встречей — естественный запах совсем слабый, больше мыло. Итачи ценит заботу.       Крепко обхватив губами, он медленно погружает член в рот. Ему нравится чувствовать реакцию на свои действия — тяжелое дыхание, пульсация, напряжение мышц. Кисаме гладит его по голове, прежде чем грубо стянуть распущенные волосы на макушке.       Итачи хотел бы довести его до разрядки, проглотить все до последней капли и вылизать дочиста. Но времени на два захода может не хватить, потому приходится сдерживаться, действовать осторожно, двигаться медленнее, чтобы оставаться на грани с прелюдией. Куда быстрее, чем хотелось бы, Итачи выпускает член изо рта и продолжает только языком. Не столько ласкает, сколько дразнит, больше в свое удовольствие вылизывает ствол, очерчивает упругие венки, трется щекой.       Когда становится, должно быть, уже невыносимо, Кисаме за волосы оттаскивает его от себя и снова пихает спиной на кровать. Не дает даже помочь раскатать по члену презерватив и натереть смазкой. Остается только в нетерпении раздвинуть ноги и наблюдать.       Наклонившись над ним, Кисаме перехватывает Итачи за щиколотку, закидывает себе на плечо. Когда он входит, направив член рукой, то почти ложится сверху. Итачи стонет, непроизвольно обхватывает свободной ногой за талию. Последний его секс был до неприятного давно. Страшно кончить в самом начале, но тело начинает сдавать от одного только проникновения. Еще и его собственный член так приятно зажат между их напряженными животами, можно даже не трогать.       Но на деле этого оказывается недостаточно. Когда Кисаме делает первый толчок бедрами, Итачи просто очень хорошо. До дрожи и пережатого дыхания. Так хорошо, что невозможно не стонать.       — Тесно, — шепчет Кисаме на ухо.       От его голоса жар волной по телу.       Итачи подставляет шею под поцелуи. Сам прихватывает зубами так удобно подставленное плечо. Хочется больше, хочется Кисаме всего без остатка, но за неимением слов Итачи выражает это, как может, телом. Шипит, выгибается, движется навстречу, скребет спину пальцами. Должно быть, делает больно и неудобно, но Кисаме совсем не против. Он сам сбивчиво дышит, не стесняется стонать и только хрипло усмехается в ответ на попытки его пришпорить.       Щиколотка соскальзывает с плеча и в один рывок комната поворачивается перед глазами. Член входит так глубоко, что, закрыв глаза и задержав дыхание, Итачи не сразу понимает свое положение в пространстве. Кисаме лежит под ним с привычной ухмылкой.       Итачи не решается двинуться. Наслаждается моментом. Ощущениями, открывшимся видом, тем, как поблескивает пот на лбу, как тянутся губы. Все кажется нереальным, как слишком яркий образ, вырванный из сна.       Заправив распущенные волосы за плечо, Итачи наклоняется, чтобы снова поцеловать Кисаме. Тот с охотой принимает ласку, целует влажно, жадно, позволяя запечатлеть вкус своего солоноватого рта на языке. А затем вдруг покачивает бедрами, невзначай напоминая о себе.       Когда Итачи выпрямляет спину, Кисаме закидывает руки за голову и вкрадчиво просит:       — Будь так любезен.       Повторять не нужно. Откинувшись назад, Итачи упирается одной рукой в ногу Кисаме, другой накрывает свой член, прежде чем начать движение. Поначалу выходит рывками, неаккуратно. Нужно приноровиться, прежде чем получается войти в ритм, медленный, размеренный, в котором можно прочувствовать друг друга в новой позе. Но тело требует своего и постепенно Итачи наращивает темп.       Кисаме недолго удается лежать невозмутимо. Сначала одна его рука сминает плед у виска, затем вторая перемещается на бедро Итачи. Ладони влажные и жаркие, почти раскаленные. Когда Кисаме запрокидывает голову, на его напряженной шее вздуваются сосуды и не описать, каких трудов стоит не потянуться к ней, чтобы стиснуть зубами.       В комнате душно, даже воздух кажется липким. Все вокруг как будто пропитано ими двумя, дышит, движется, сочится потом.       Рывком Кисаме садится, хватает Итачи под бедра, заставляя двигаться быстрее. Вцепляется до боли, разводит ягодицы в попытке войти еще глубже. Держать темп уже просто невозможно и, обвив его шею руками, Итачи толкается бедрами вперед, как придется. Хаотично, резко. До дрожи в перенапряженных ногах. Но каждое движение того стоит.       И когда Итачи замирает, выгнувшись, тело не слушается, не позволяет даже вдохнуть, не то что продолжить движение. Комната перед глазами смазывается, идет радужными пятнами. Уши закладывает от стука собственного сердца.       — Рано, — хрипит Кисаме и силой насаживает на член. Это и хорошо, и мучительно одновременно. Будто все тело один оголенный нерв.       Перепачканными в собственной сперме руками Итачи зажимает рот, лишь бы не кричать.       Кисаме снова опрокидывает его на спину, толкается внутрь размашисто и грубо, преодолевая сопротивление пульсирующих мышц. Итачи трясет, выламывает. Тяжело и кажется, что еще немного и станет больно, но этот момент так и не наступает.

***

      Кисаме скатывается с Итачи и вместо того, чтобы провалиться в приятную расслабленность, прислушивается. Пытается понять всхлипывает Итачи после оргазма, плачет или задыхается. Всего на секунду делается страшно, ровно до того момента, пока он не ловит затуманенный взгляд.       Все хорошо, — понимает Кисаме и позволяет себе удобно улечься.       После такого секса просто необходимо насладиться пустотой в голове, растянувшись на кровати и глядя невидящим взглядом в потолок. И совершенно неважно, кто рядом и почему, перенасыщенный гормонами мозг уверен — это самый важный и дорогой человек, посланный судьбой, чтобы прожить долго и счастливо. Хочется брать за руки, целовать в щеки, по-кошачьи урча тереться висками о шею.       Кисаме медленно поворачивает голову, снова встречается с Итачи взглядами и ограничивается скромным поцелуем в лоб.       — Как себя чувствуешь? — спрашивает он, предварительно прочистив горло.       Вместо ответа Итачи только кивает и пытается утереть сперму с лица предплечьем.       — Думаю, тебе следует первым пойти в душ. Я дам тебе полотенце.       — Ты первый… — говорит Итачи с заметным усилием и закрывает глаза.       Решив не спорить и не тратить зря время, Кисаме еще раз целует его, на этот раз в мокрый от пота висок, и встает. Задерживается, чтобы поймать момент и рассмотреть Итачи в этом новом, мягком и безоружном, состоянии. А тот и верно кажется непривычно слабым, таким, что хочется усадить его на колени и, укачивая, долго гладить по спине.       Прилипшие ко лбу волосы, припухшие губы, до сих пор напряженные соски, следы спермы на животе, гладкий лобок… Кисаме знает, что не первый и не последний, кому доступно это зрелище, но сейчас как-то особенно яростно хочет верить, что произошедшее между ними было хоть в чем-то особенным.       В душ после него Итачи уходит все еще на дрожащих ногах, но возвращается минут через пятнадцать уже в привычном своем состоянии. Разве что синяк на плече, оставшийся от укуса, напоминает о том, что они здесь последний час не просто чаи распивали.       Заходит в комнату, где Кисаме заканчивает уборку, приваливается плечом к дверному косяку.       — Ты видел мою резинку?       — Прошу, — вытащив из кармана, Кисаме передает искомое.       Итачи небрежно подвязывает влажные после душа волосы.       — Я покурю?       — Ни в чем себе не отказывай.       Закурить он, впрочем, не успевает. Где-то на полпути до кухни их застает дверной звонок. Итачи делает шаг, но, видимо, своевременно вспоминает, что не он хозяин этого дома и пропускает Кисаме первым.       Оказавшийся на пороге Дейдара выглядит непривычно уныло и блекло — черное худи, кое-как собранный хвост и злой воспаленный взгляд.       — Здрасьте, — бурчит он не особо приветливо и заходит в квартиру, стоит Кисаме отступить на шаг назад.       — Привет еще раз, — тот отвечает бодро, но без улыбки. Если бы и попробовал, то вышла бы все равно натянутой.       В неловкой и чуть тревожной тишине Дейдара ставит рюкзак и расшнуровывает кеды. А когда выпрямляется, недолго осматривает их с Итачи, прежде чем коротко усмехнуться.       — Вы трахались тут, что ли?       И пока Кисаме тушуется с ответом, не зная, насколько эта информация комфортна Итачи, тот отвечает сам:       — Да.       — Тц, — Дейдара морщится. — Ну, блин, извините, что ли, что помешал. Знал бы, не звонил, ага.       — Чушь, — отрезает Итачи, исчерпав тему.       Дейдара только поводит плечами, все такой же хмурый, и по тому, как наэлектризован воздух, чуть ли не кожей можно почувствовать, насколько он сдерживается, чтобы не начать монолог прямо в прихожей.       — Могу предложить тебе чай или кофе?       — Хм… кофе давай, ага. Я так-то мало и плохо спал.       Когда Кисаме отправляется на кухню, то обнаруживает, что Итачи не идет за ним. Прежде чем его голос пропадает из зоны слышимости, удается различить шепот:       — Как ты?       — Хочу, сука, помыться, а.       От всего этого неспокойно, и Кисаме не сразу замечает, какими резкими стали его собственные движения. Под шум закипающего чайника и звон чашек он перебирает худшие варианты того, что может услышать. У него зудит между ребер и там, где должны зарождаться правильные слова поддержи, обнаруживается только вакуумная пустота.       Дейдара с Итачи, закончив свой интимный разговор на двоих, появляются на кухне вместе. И если первый устало падает на диван, то второй, подойдя ближе, спокойно интересуется:       — Помочь?       — Не стоит.       Ответ его как будто бы не устраивает — Итачи стоит рядом еще с десяток секунд, прежде чем уйти и все же закурить.       — Пф, опять ты эту дрянь смолишь, — возмущается Дейдара, но без особого негодования, а затем и сам закуривает, не оставляя Кисаме выбора.       — Пожалуй, я к вам присоединюсь, — сообщает тот, вытащив сигарету из чужой пачки.       Курят они молча, все трое, даже к кофе не притрагиваются. У Итачи на лице мрачное выражение, хотя так сразу и не скажешь, какие особенности мимики его формируют — нет ни хмурой складки между бровей, ни заметно опущенных уголков губ, тем не менее, его настроение ощущается кожей. Дейдара же, напротив, морщится в ответ на собственные мысли, компульсивно закусывает щеку, ногтем большого пальца безжалостно скребет кутикулы на остальных четырех. В их редкие встречи Кисаме не так ярко замечал перемены, хотя сейчас они очевидны. Говорить, что Дейдара постарел будет слишком громко, но повзрослел — так точно. Раньше, даже в свои ранние двадцать, он неизменно оставлял ощущение немного нелепого, но очаровательно искреннего в своей нелепости подростка. Сейчас Кисаме не может уловить даже угасающего эхо от этого ощущения.       — Ну, короче, — Дейдара выдыхает дым сквозь зубы и тушит сигарету о дно пепельницы. — Мы поехали к его каким-то там друзьям в частный сектор. Выпить, потусить, вроде того. Когда уже пили, он мне стал предлагать экшн совместный, ну, с друзьями его, ага. Я в отказ, потому что… черт, да понятно почему! Херня идея же, ну. Он давай давить. Ну, или уговаривать. Мол, да все нормально будет, я проконтролирую, тебе понравится, ага. Ага. Понравится, — Дейдара кривится в гримасе брезгливости.       Кисаме не торопит его, но от дурного предчувствия тяжко стучит в груди.       — Я, в общем, согласился. Ну, он же так-то мой Верх, я ему, типа, доверяю, окей. Ха. В общем, все пошло херово, когда какой-то, блин, левый мудак начал меня лапать, ага. Никакой это не экшн был, а тупо этот самый… как его? Гэнг-бэнг со мной в главной роли.       От услышанного язык неприятно липнет к небу и хочется еще раз закурить. Только если потянуться за сигаретой, то станет заметна дрожь в руках. Кисаме знает почему, но совсем не хочет привлекать к своей личной драме чужое внимание. Пока он ищет слова, чтобы задать вопрос поделикатнее, Итачи резко оборачивается.       — Что?       — Да ничего, — Дейдара закатывает глаза. — На мне были наручники, ну, такие, знаешь, дешманские, из секс-шопа, так что я снял без проблем, ну. А дальше какой-то сюр начался. Я ору на его дружков, он орет на меня, они просто орут. Мне кажется, еще немного и там до износа бы дошло, серьезно, ну. Я тогда уже это понял, поэтому свалил и в комнате заперся, ага. Мы еще поорали через дверь, ага. Я думал в окно выбираться, как был, раздетый. Но потом они вроде забили. Решили, кажется, что я все равно выйду, и пошли дальше бухать. Как-то так.       — А ты? — спрашивает Кисаме с облегчением.       — А я посидел и заснул.       Итачи расправляет спину, весь подбирается, как змея перед броском, но ничего не делает, только уточняет еще более деревянным голосом.       — Заснул? Там?       — Ха… — без улыбки усмехается Дейдара и первый из них троих делает глоток кофе. — Если бы ты знал, сколько я выпил, ты бы заплакал, окей?       Откинувшись на спинку дивана, Итачи медленно выдыхает. Совсем не эмоционально, но оттого не менее красноречиво. И, в целом, его можно понять. Хотя в Кисаме сострадания сейчас больше, чем осуждения. Да и слишком давно, стараниями друзей из «Иллюзии», он отучился винить жертву в произошедшем над ней насилии.       Кисаме хочет спросить, что было дальше, и совсем не ждет, что Дейдара взбеленится.       — Вот не тебе так-то меня жить учить, окей?       — Заткнись, — отвечает Итачи сухо и коротко.       Дейдара вдыхает, словно хочет красочно и многословно осадить, но в последний момент мажет по Кисаме взглядом.       — Пфф, — он делает еще несколько решительных глотков и встает из-за стола. — Можешь дать мне полотенце, а?       Не готовый к вопросу, Кисаме чувствует себя так, будто только что проснулся. Но подрывается моментально, тактично игнорируя напряжение в воздухе.       — Один момент.       Пока Кисаме ходит за полотенцем, на кухне стоит гробовая тишина. Коротко поблагодарив, Дейдара скрывается за дверью ванной.       Итачи сидит неподвижно, откинув голову на спинку дивана и прикрыв глаза. Не оставляет и шанса угадать, что у него в голове и в каком он настроении в связи со случившимся. И сложно поверить, что этот человек всего-то час назад стонал и выгибался, крепко обнимая Кисаме за шею.       Еще издалека, с первой встречи, Итачи выглядел небезопасным, проблемным, увешанным пресловутыми красными флагами. Входя в чью-то жизнь, такие люди неминуемо приносят с собой чемоданы психотравм, скелетов из шкафа и призраков прошлого, даже если сами того не хотят. Особенно если не хотят. И, казалось бы, Дейдара такой же, но разница в том, что он открыт, как книга, а оттого и с ним, и с его отъехавшей головой все понятно.       Должно быть, в Кисаме говорит уверенность в своих силах, а, быть может, собственные травмы, но он садится рядом и без расшаркиваний кладет руку Итачи на плечи. Чувствует рефлекторное сопротивление мышц, но убеждается в своей правоте, когда Итачи при всем при этом позволяет уложить себя головой на плечо.       Узнать хочется про предмет их ссоры, но Кисаме спрашивает:       — Не могу не поинтересоваться, как ты?       — В порядке, — чеканит Итачи, но все же добавляет. — Злюсь.       — Должен признать, иногда он бывает дурным, но все же…       — Нет, — Итачи не дает договорить, устало трет глаза ладонью, — я не на него злюсь.       Пояснять на кого излишне. Кисаме и сам солидарен в этом чувстве. Тревожит его другое, о чем он считает должным сообщить.       — Я вот о чем думаю… было бы славно, если бы эта история наконец закончилась.       — Они расстались утром, — глухо уточняет Итачи.       — Да, но… — Кисаме чувствует себя гонцом, приносящим дурные вести, — к сожалению, в подобных отношениях это еще ни о чем не говорит.       Повернув голову, Итачи смотрит на него с мрачным пониманием. У Кисаме есть и чем обнадежить.       — Думаю, стоит настоятельно предложить ему поехать в клуб сегодня.       Итачи слушает внимательно. Не ясно, нужны ли ему пояснения, но Кисаме решает развить мысль, просто чтобы быть правильно понятым и из желания заполнить своим голосом напряженную тишину.       — Я имею в виду, ему полезно вспомнить, что есть жизнь за пределами этих отношений. Если все сложится совсем удачно, быть может, встретит кого-нибудь, приятно проведет время.       После коротких раздумий, Итачи уточняет:       — Мне тоже поехать?       В первую секунду вопрос удивляет, но при ближайшем рассмотрении оказывается закономерным и логичным.       — Полагаю, так больше шансов его убедить.       Итачи не отвечает. Мягко выскользнув из ленивых объятий, закуривает. Кисаме до конца не понятно, что в конечном итоге у них с Дейдарой за отношения, кроме того факта, что для них двоих эта связь важнее упрямства и сиюминутных эмоций.       Дейдара выходит из ванной в джинсах и накинутом на плечи полотенце. Присев на корточки перед своим рюкзаком, он недолго копается в вещах, прежде чем достать чистую футболку и после короткой заминки что-то еще.       — Эй, — окликает он Итачи, уже одетый заходя на кухню. — На вот. Все таскаю с собой и никак не отдам, ага.       Предмет, что он принес, умещается в сжатом кулаке и легко передается из ладони в ладонь. Разглядеть его Кисаме удается только в руках Итачи — подвеска, состоящая из трех соединенных цепочкой колец. Тонкая и легкая, на вид серебро.       Недолго Итачи смотрит на нее, прежде чем коротко кивнуть и, поблагодарив, спрятать в карман.