Портрет сангиной

      Со смехом и криками Мэй вместе с Хаку кружат у остановки, так что ветер раздувает их юбки, обнажает бедра — мягкие и округлые у одной и по-подростковому тощие, со свежими росчерками от ремня на задней поверхности у другой. Даже удивительно, что несмотря на пол при рождении, Хаку все равно ниже. Хотя, если присмотреться к деталям, то легко догадаться, что дело в каблуках Мэй, таких высоких, что ассоциацию со стриптизершей просто невозможно выбросить из головы.       Амеюри не танцует с ними. Наверное, по той же причине, по которой летящим юбкам предпочитает армейские штаны. Но все же она прыгает рядом, хлопает в ладоши и тоже смеется.       — Хаку! — с щелчка выбросив сигарету, Забуза встает со скамейки на остановке, где они все компанией надеются дождаться ночного автобуса. Решительным шагом он приближается к девушкам и грубо дергает юбку Хаку вниз. — Хватит трусами светить.       — Прости, — она тут же принимает вид провинившейся нижней. Опускает глаза в пол, сцепляет руки в замок на животе.       — Да никому, кроме нас, не видно! — возмущается Амеюри.       — Вот ты и не пялься, — Забуза не то улыбается, не то скалится.       — А чего б не пялиться, если у тебя девушка красивая?       От наблюдения за ними Кисаме отрывает рука, дернувшая цепь на шее. Не сильно, но достаточно требовательно, чтобы забыть и о танцующих, и о чужой перепалке.       Кисаме и сам не заметил, как они с Мангетсу остались один на один в тени остановки.       Он послушно смотрит в глаза, рассматривает в упор лицо и не может не замечать детали. Слишком сухую кожу, слишком глубокие синяки под глазами, слишком запавшие щеки. Но даже так Мангетсу кажется красивым, до трепета и жара в груди.       — Смотри, — шепчет тот и скользит языком по нижней губе, показывает марку на самом его кончике, так близко, что Кисаме может разглядеть потемневший от слюны рисунок, двух карпов кои.       Когда Мангетсу успел принять и как давно у него с собой доза, Кисаме не знает. И вряд ли решится спрашивать.       — Возьми, — говорит тот невнятно из-за своего положения.       Кисаме слушается и без помощи рук слизывает марку с языка Мангетсу. Не потому что это приказ, а потому что искренне этого хочет.

***

      Домой они возвращаются вместе.       Дейдара, заткнув уши музыкой, увлеченно водит стилусом по планшету. Итачи, несмотря на полупустой вагон, едет стоя, прислонившись лбом к стеклу. Сам же Кисаме пытается занять себя незамысловатой игрой на телефоне, но раунд за раундом проигрывает — концентрации не хватает даже на такие простые махинации. О чем бы он ни думал, все мысли приходят к Итачи. Скорость смены собственных эмоций смущает. Слишком рано, слишком мало времени прошло, чтобы падать в эйфорию и строить планы дальше следующего экшена. Но чем больше Кисаме узнает, тем сильнее его тянет. И даже удивительно, сколько самых разных чувств может давать внешне настолько закрытый человек.       Дейдара снимает наушники, осматривается.       — Наша станция следующая, — подсказывает Кисаме.       Итачи оборачивается к ним, скользит задумчивым взглядом. Интересно, чувствует ли он хоть что-то приближенное к тому, что чувствует сам Кисаме.       По дороге к дому их застает мелкий моросящий дождь, который почти не чувствуешь до тех пор, пока не замечаешь слой влаги на одежде.       — Хм, надо, наверное, в магазин зайти? — Дейдара накидывает капюшон.       — Могу предложить воспользоваться услугами доставки.       — Угу. Но я все равно зайду. Хочу энергетик.       — Ни в чем себе не отказывай.       Итачи закуривает, давая понять, что собирается подождать снаружи. Поначалу Кисаме хочет остаться с ним, но в конечном итоге решает прихватить всякого по мелочи, если не на ужин, то хотя бы на завтрак.       Уже в супермаркете Дейдара пристраивается к нему так близко, что их локти соприкасаются, смотрит с хитрым прищуром.       — Рискну предложить, что тебе что-то от меня нужно, — ухмыляется Кисаме.       — Че, понравился, ага? — Дейдара кивает в сторону раздвижных дверей, за которыми они оставили Итачи.       — Скажем так, я вижу перспективы.       Дейдару в отличие от Какузу не устраивают обтекаемые формулировки. Он не обладает тем же безразличием к чужим делам и, более того, видимо, это дело не считает чужим.       — Как с нижним? Или ванильные, м?       — Мне нравится проводить с ним время. О чем-то большем думать, полагаю, ещё слишком рано.       Застыв у стенда с энергетическими напитками, Дейдара ненадолго замолкает, вот только ухмылка никуда не девается с его лица. Кисаме мог бы оставить его здесь и отправиться по отделам магазина за своими покупками, но ему слишком интересно, во что этот разговор выльется.       — Хм… — Дейдара снимает с полки приглянувшуюся банку и, резко обернувшись, смотрит почти что в упор. — А давай экшн замутим?       — Сейчас?       — Не, ну, можем и просто потрахаться. Но экшн как-то поинтереснее, ага.       — Будь добр, говори о таких вещах в публичных местах потише, особенно в магазине, куда я хожу за продуктами.       — А… да, прости, — Дейдара понижает голос до шепота и, втянув голову в плечи, осматривается, должно быть, в поисках случайных свидетелей. — Ну да, сейчас. То есть, не прямо сейчас, конечно. Сегодня, ага.       — Ты имеешь ввиду втроем?       — Ага.       Теперь Кисаме и сам оборачивается к дверям супермаркета. Он не анализирует своего отношения к вопросу, потому что сразу видит аргумент против.       — Не думаю, что он на это согласится.       — Итачи-то? — усмехается Дейдара. — Да первый из штанов выпрыгнет, я отвечаю.       Кисаме морщится. В предложении нет ничего плохого, но колет недовольство от того, что представления об Итачи снова разошлись с реальностью. Впрочем, оно же и отрезвляет, лишний раз напомнив, что «слишком рано делать выводы» — не просто способ избавиться от чужого любопытства.       — Если ты в этом так уверен, то действуй.       — Заметано, — Дейдара улыбается. — Я на кассу, встретимся у дверей, ага.       Когда Кисаме выходит на улицу, ничего не намекает на то, был ли между Итачи и Дейдарой разговор. Один стоит, устало опершись о стену, второй пытается одновременно прикурить, выпить свой энергетик и написать сообщение в телефоне. Приходится прийти на помощь и временно забрать банку из рук.       — Пойдем? — тихо спрашивает Итачи, когда Дейдара наконец прячет телефон в карман.       — Сасори написал, — поясняет он. Итачи не спрашивает, ему хватает только взгляда, чтобы получить ответ. — На выставку, может, сходим, ага.       Итачи обменивается с Кисаме взглядами, совсем вскользь, но в глубине темных глаз отчетливо угадывается облегчение.       Остаток пути занимает несколько минут, которые проходят в тишине. Кисаме снова играет сам с собой в детектива, пытаясь предположить, какие у них в конечном итоге планы на вечер. Можно, конечно, спросить прямо, но, вопреки убеждениям Дейдары, он боится спугнуть Итачи, если тот до сих пор не в курсе.       В квартире, разувшись и повесив кожанку в шкаф, Кисаме первым нарушает молчание.       — Может быть, чаю?       — Да потом… — отмахивается Дейдара и цепляется Итачи под руку. — Давай ты лучше комнату подготовишь, а?       — Значит, прямо так? — Кисаме ловит взгляд Итачи, совершенно непроницаемый. Но отвечает все равно Дейдара:       — А чего тянуть-то, а? Скажи лучше, тебе помочь или не мешать?       — Подождите на кухне. Я позову, если мне потребуется ваше участие.       Уже второй раз за день перестилая постель, Кисаме пытается осознавать, на что согласился. В том, что это то предложение, которое непростительно упустить, он не сомневается. Есть и силы, и желание, и интерес. А вот чего нет, так это понимания, как такой экшн вообще строить.       Подобный опыт у Кисаме был, но только в нижней роли. Потому что так захотел Мангетсу. Кисаме хотел бы оправдать себя коктейлем из водки и марихуаны, но неприглядная правда в том, что единственной причиной происходящего была его собственная бесхребетность. Его страх потерять право быть вхожим в компанию людей, которых он считал «своими», потерять то, ради чего он пожертвовал браком, потерять Мангетсу. Кисаме до сих пор не знает, любил ли его. Слово «любовь» будто не вмещает в себя все оттенки зависимости, поклонения, боли, страха.       Возвращаться в это даже мысленно вязко, удушливо. Особенно сейчас, когда наличие критического мышления позволяет оценить свои поступки.       Закончив с виниловой простыней, Кисаме распрямляется в полный рост, ловит свое отражение в незашторенном окне. Больше собственной памяти его пугает мысль, что то убожество до сих пор живет внутри него. И сейчас, пусть и в новой роли, но снова пытается раствориться в другом человеке.       Пожалуй, стоит пойти на кухню, извиниться, сославшись на усталость, и предложить перенести экшн на следующий раз. Такое решение представляется рациональным ровно до того момента, пока Кисаме не нащупывает в груди спутанный, стянутый комок злости.       На себя прошлого, на Мангетсу, на тех людей — в сущности не так важно на кого. Важно, что эта злость отрезвляет, не дает давно уже просроченным воспоминаниям выбить почву из-под ног.       — Прошу в комнату! — зовет он в открытую дверь.       Шаги босыми ногами по полу.       Дейдара — один из ближайших друзей и нижний, с которым всегда хорошо и понятно. Итачи — манящий в своей непривычности, как сложная головоломка, которую просто невозможно перестать разгадывать.       И более подходящего момента, чтобы побыть с ними может не представиться. А сценарий экшена Кисаме готов подобрать экспромтом. К тому же возможность говорить друг с другом — это то, что отличает настоящую Тему от насилия и самоповреждения, которые Кисаме все никак не может себе простить.       — Предлагаю обсудить, что каждый из нас хочет получить от этого экшена, — Кисаме улыбается и приглашающим жестом указывает на кровать.       Итачи говорит мало, больше соглашается с чужими тезисами и предложениями, но его заинтересованность выдает подернутый туманом взгляд. Зато Дейдара рассказывает за двоих. Вот только одного из этого диалога Кисаме понять никак не может, потому в конечном итоге спрашивает напрямую:       — Могу я поинтересоваться, кто из вас в конечном итоге полагает быть снизу?       Дейдара оглядывается на Итачи и тот чуть заметно поводит головой, выражая не то согласие, не то безразличие. Кисаме не торопит, ждет, пока они сами примут решение.       — Ммм, а может мы будем меняться в процессе, а? — наконец выдает вердикт Дейдара. — Ты командуй, кому что делать, а мы подстроимся, ага.       Такое условие хоть и усложняет задачу, но делает ее интереснее. Кисаме чувствует, что поплыл от одного только предвкушения доверенной ему власти, и сглатывает пересохшим ртом.       — Сюда, — он кивает на участок пола перед собой. — На колени.       Оба подчиняются. Дейдара нетерпелив, у него уже сбито дыхание, что особо отчетливо заметно на фоне Итачи. Тот даже на колени становится спокойно, словно не он здесь принимающая сторона. Тем интереснее искать точку его предела.       Кисаме позволяет себе взять паузу на раздумья, которую сейчас так легко скрыть, обойдя своих нижних по кругу. Пока он бездействует, в комнате нарастает напряжение. Воздух становится жарким, а каждый звук, будь то дыхание или шаги, непростительно громким.       Дейдара хорошо ориентируется в пространстве и куда лучше идет на контакт. Это можно использовать, чтобы грамотно построить экшн.       Кисаме садится на кровать, выдыхает.       — Дейдара. Раздень его.       Эмоции того все как на ладони, их выдает лихорадочный взгляд, резкие движение, язык, что украдкой проходится по пересохшим губам. Дейдара стягивает с безвольно замершего Итачи майку, а затем укладывает на пол, чтобы разобраться со штанами — там ремень, пуговица, ширинка, еще и липучки под коленями. Дейдара старается действовать уверенно, но явно смущается собственной неловкости, что делает сцену просто очаровательной. Когда он заканчивает, разбросав одежду по полу, Кисаме протягивает раскрытую ладонь.       — Пусть подойдет.       Итачи напротив не стесняется ничего, встает, принимает протянутую руку, подходит так близко, что их колени почти соприкасаются. Остается только подхватить его под бедра и усадить на себя верхом. Кожа горячая, член еще мягкий, зато соски заметно напряжены. Хочется попробовать их самому, но это нарушит правила игры.       — Дейдара, будь так любезен, подскажи, у вас двоих когда-нибудь был секс?       — Ага, — тот все сидит на коленях, смотрит снизу вверх с завистью и жадностью.       — Ты, должно быть, хорошо знаешь его тело… — Кисаме говорит лениво, вальяжно. — Потрогай его, покажи, как ему нравится.       — Мм, понял, — с готовностью отзывается Дейдара. На ходу скинув толстовку, он подходит к Итачи со спины, кладет ладони на плечи и сдавливает так, будто собирается сделать массаж. Но, если смотреть внимательно, видно, как болезненно глубоко впиваются пальцы в плоть. В ответ Итачи выдыхает открытым ртом, но в лице не меняется. Его дыхание прохладное и пахнет табаком — Кисаме уже привык к запаху.       Руки Дейдары царапающим движением проходятся вниз по плечам, а оттуда добираются до сосков. Он не тратит время на обманчивую ласку, сразу грубо сминает и оттягивает. Следуя за его руками в инстинктивной попытке ослабить боль, Итачи выгибает спину. Но по-прежнему не издает ни звука.       Когда Дейдара наклоняется, прижавшись щекой к чужому виску, Кисаме ловит его взгляд — голубые глаза горят веселым безумием. Он и раньше говорил, что свитч, но одно дело пространные рассуждения и совсем другое — видеть новую сторону казалось бы знакомого человека.       Итачи стискивает челюсть, невольно скрипнув зубами. Должно быть, терпеть все тяжелее. Но он справляется — можно только восхититься его не то выдержкой, не то болевым порогом. Дейдара не дает и короткой передышки, продолжая грубо мять раскрасневшиеся и припухшие соски пальцами. А затем, ущипнув особо болезненно напоследок, отпускает.       Кисаме странно и по-своему удивительно осознавать, насколько приятной оказалась его сегодняшняя роль, где в перерывах между приказами он просто наблюдатель. Но именно в этой простой формуле кроется весь смысл выбранного сценария.       Надавив Итачи на грудь, Дейдара вынуждает его откинуться назад. Поза выглядит крайне неудобной и поначалу совершенно непонятной. Но очень скоро все ставится на свои места — Дейдаре просто нужно место, чтобы дотянуться ртом до груди Итачи. Непонятно только с какой конкретно целью — распущенные волосы закрывают обзор. Но вряд ли Дейдара просто целует, иначе реакция была бы другой. Итачи запрокидывает голову, мелко дрожит, явно давая понять, что терпит с трудом.       Когда Дейдара отстраняется, на груди, захватывая ареолу, красуется свежий бордовый засос с неглубокими вмятинами от зубов по краям. Красиво настолько, что Кисаме не отказывает себе в удовольствии коснуться этого раскаленного следа. А там пальцы уже сами соскальзывают к соску. Кисаме милостив, не сдавливает и не выкручивает, просто катает легонько в пальцах, впрочем, догадываясь, что даже это сейчас — как по оголенному нерву.       — Хм, он любит, когда остаются синяки, — шепчет Дейдара, поймав взгляд Кисаме, в то время, как его рука ползет вниз, чтобы обхватить напряженный член Итачи. Судя по реакции тела, сжимает он весьма ощутимо. И пусть Дейдара обращается к Кисаме, его губы движутся у самого уха Итачи. — Он любит их подолгу рассматривать, надавливать на них. Может даже вздрочнуть на это, ага.       Спокойствие Итачи дает трещину. Он кривится, на несколько секунд смущенно отводит взгляд — похоже, не был готов к тому, что Дейдара озвучит вслух нечто настолько откровенное. Но Кисаме уверен, что все развивается наилучшим образом, что напряжение, стыд и роль объекта в как будто бы чужой игре, разгорячат его только сильнее.       — Дейдара, будь так добр, выбери что-нибудь для порки. Ты ведь помнишь, где я храню девайсы?       — Угу, — тот с готовностью направляется к шкафу.       — А я пока поощрю Итачи за терпение, — Кисаме улыбается и тоже припадает губами к его груди, выбрав место так, чтобы следы накладывались друг на друга краями. Вобрав упругую кожу в рот до появления едва ощутимого кровавого привкуса, он сжимает зубы.       Итачи дышит судорожно, трясется, но продолжает молчать. Кажется, вот-вот и он не выдержит, но Кисаме отпускает раньше, опасаясь слишком сильно травмировать кожу. Нужно потянуть время, пока Дейдара роется в шкафу — нельзя, да и не хочется давать Итачи передышку. Потому Кисаме размашисто проводит языком по оставленному засосу, а затем берет зубами сосок, не сдавливает, просто фиксирует, чтобы хорошенько вылизать, дать прочувствовать контраст между болью и лаской. Итачи тихо, придушено стонет и тут же зажимает рот рукой.       По скрипу дверцы и мягким шагам Кисаме понимает, что Дейдара определился. Отпускает Итачи, но не оставляет в покое — оттащив ладонь от лица, он грубо пропихивает два пальца в рот, вкладывает между дальними зубами, полностью лишая возможности сомкнуть челюсть. Делает Кисаме это намеренно неаккуратно, даже не смотрит — выбор, что сделал Дейдара, вызывает куда больший интерес.       Тот взял самый обычный ремень.       — Я хочу, чтобы ты выпорол его. Полагаю, Итачи сможет это вытерпеть и не укусить меня за пальцы. В противном случае, разумеется, придется его наказать, — Кисаме задумывается, пока не понимает, что решение очевидно. — Дейдара, как мне следует его наказать?       — Хм… — тот закусывает губу, поднимает взгляд к потолку в раздумьях, прежде чем расплыться в улыбке. Он наклоняется и проводит ладонью по задней стороне бедра Итачи, отчего тот коротко вздрагивает. — У него вот здесь самое чувствительное место, ага. Можно сечь, пока не заплачет. М?       Кисаме соврал бы себе, если бы сказал, что не хочет увидеть слезы Итачи. Хочет настолько, что в животе от одной мысли об этом затягивается жаркий пульсирующий узел. Но он не уверен, что это черта, которую разумно переступать сегодня.       — Давай все же, пока я Верхний, мы будем сечь его столько, сколько я посчитаю нужным.       — Угу, конечно, — Дейдара подбирается, должно быть, вспомнив свое место в экшене, и отходит на шаг. — Мне начинать, а?       — Один момент, — за челюсть подтащив Итачи к себе, Кисаме шепчет на ухо. — Если будет слишком тяжело, сожми мое плечо два раза, — а затем отталкивает, кивает Дейдаре, — приступай.       Тот держит ремень довольно уверенно, поигрывает им в руках, прежде чем примериться и нанести первый удар по спине, пока что довольно слабый. Выходит с захлестом на плечо, но, благо, Дейдара сам замечает ошибку и второй раз бьет уже правильно. Наблюдение, что, несмотря на горящие безумием глаза, он в состоянии оценивать свои действия, успокаивает.       Оставляя Дейдаре его часть, Кисаме возвращается к соску, лижет, дотягивается до второго свободной рукой. Это приятно, почти медитативно. Он действует осторожно, чтобы ни в коем случае не сделать больно слишком чувствительной коже.       Итачи тяжело дышит, вздрагивает в такт ударам. Его тело сочится жаром и потом. Сложно понять, что изводит его больше — ласки или порка, но он не выдерживает, вцепляется в плечи Кисаме. Тот замирает в ожидании стоп-жеста, пока не понимает, что Итачи не просит остановиться, просто ищет поддержки. И от этого хочется не то пожалеть, не то дожать, как непонятное и пугающее желание сжать пальцы, когда в руках оказывается что-то слишком трогательное.       Кисаме сдерживается, продолжает ласкать нарочито медленно. Попутно вслушиваясь в звуки ударов, которые стали заметно звонче. Ремень тяжелый, из грубой кожи, значит, настолько хлесткие удары должны быть весьма ощутимы. Итачи дергается, стонет и даже всхлипывает, но челюсть удерживает раскрытой. По ладони Кисаме течет прохладная слюна. Итачи, такой слабый, беспомощный сейчас, совсем не похожий на того, с ровным голосом и скованной мимикой. Сдает позиции, извивается, пытаясь уйти не то от ремня, не то от навязчивых ласк. Приходится отстраниться, но только затем, чтобы предупредить:       — У меня в мастерской есть канцелярские зажимы. Мне придется надеть их на тебя, если не перестанешь вырываться.       Угроза действует. Тело на коленях замирает, мышцы деревенеют от напряжения, но Итачи не позволяет себе и шелохнуться, только тяжело дышит, сдавленно мычит. И если присмотреться, можно заметить как лихорадочно блестят его глаза.       Дейдара позади оттягивает сложенный пополам ремень, чтобы передать удару большую силу. У него тоже волосы липнут ко лбу и щекам, а улыбка тянется только шире. Совсем на себя не похож, но эта новая его сторона нравится Кисаме.       — Хватит, — тихо командует он.       Покачнувшись, Дейдара замирает, хоть и выглядит растерянным, будто резко оказался в незнакомом месте и никак не может вспомнить, как попал сюда.       Кисаме вытаскивает руку изо рта Итачи и обтирает о его же щеки. Несмотря на оговоренный план, он совершенно не уверен, что они смогут по щелчку пальцев поменяться местами. Здесь нельзя допускать ошибок.       Обняв Итачи, Кисаме гладит его по голове, прежде чем провести ладонью вниз. Кожа на спине неровная, раскаленная. Дейдара хорошо постарался.       — Тихо-тихо, — укачивая Итачи на руках, шепчет Кисаме, сам не знает зачем, но судорожное дыхание под ухом затихает. Движется в пустом глотке горло. Немного даже досадно от того, как быстро Итачи умеет брать себя в руки. В следующий раз стоит избегать любых попыток утешить его или приказов собраться, но сделанного не отменить, потому приходится работать с тем, что есть.       Кисаме укладывает его на край кровати, бережно, как младенца, за плечо переворачивает лицом вниз, чтобы рассмотреть расписанную поперечными ссадинами спину. Дейдара все же сделал несколько захлестов — на ребрах отчетливо видны следы.       Нехорошо, конечно, но Кисаме уже знает, как использовать это себе на руку.       — Будь добр, подойди, — он манит жестом, мягко, расслабленно, но стоит Дейдаре пересечь расстояние протянутой руки, как Кисаме вцепляется в волосы и рывком усаживает на пол. — Не объяснишь ли ты мне, что это?       — А… ммм… в смысле?       — На ребрах, — подсказывает Кисаме и его мягкость невзначай сменяется елейностью.       — Да ладно, подумаешь…       Встряхнув его, Кисаме заставляет Дейдару запрокинуть голову и отвешивает пощечину. Но голос не повышает, придерживается все той же ядовитой манеры, когда говорит:       — Обращаю твое внимание, что я доверил тебе нижнего и предположил, как сейчас понимаю, ошибочно, что он в надежных руках.       — Мм… прости?.. — Дейдара хлопает глазами, смотрит диким взглядом и совершенно не понимает, что от него требуется. Приходится подтащить его ближе и чуть ли не ткнуть лицом в исполосованную спину.       — Полагаю, ты сможешь заслужить прощение, если залижешь то, что сделал.       — Ааа… ага… — кивнув, Дейдара тянется к ребрам Итачи раскрытыми губами.       Кисаме разжимает пальцы и возвращается в позицию наблюдателя. Вряд ли Итачи приятно от того, как чужой язык скользит по припухшим следам, но эта часть экшена и не про него. Пока он согласен терпеть, этим можно пользоваться.       Беглым движением Дейдара заправляет челку за уши, старается быть ласковым, осторожным, касаясь отметин языком. Он любит вылизывать, сосать, целоваться, возбуждается от этого не меньше, чем от прелюдий. Итачи лежит неподвижно, медленно ровно дышит, будто все происходящее его и не касается. А затем резко упирается ладонями в матрас и приподнимается, спугнув увлеченного процессом Дейдару.       — Кисаме, — зовет он хрипло, — можно поменяться?       Его инициатива становится неожиданностью. Вроде бы хочется осадить, но вместе с тем интересно, как он поступит получив дозволение действовать.       — Можно.       Уже через мгновение Итачи за волосы тащит Дейдару на кровать, чтобы подмять под себя и оседлать.       В Верхней роли он оказывается груб, его движения резкие и лишенные плавности. Сжав горло Дейдары ладонью, Итачи отвешивает несколько размашистых пощечин. Смещается так, чтобы пропихнуть одно колено между ног, не бьет, но, судя по всему, весьма ощутимо давит.       Не в пример ему Дейдара живой, отзывчивый — шипит, ругается сквозь зубы, извивается, разве что в драку не лезет.       — Хм! Я тебя что, обидел, а? — хрипит он с кривой усмешкой, за что получает еще одну пощечину.       — Заткнись.       — Попробуй заткни, — Дейдара скалит зубы, в ответ Итачи отпускает горло, но зажимает рот ладонью.       — Кисаме, — его голос звучит уже ровно. — У тебя есть прищепки?       — Увы.       — А что есть?       — Могу предложить иглы. И даже буду рад ими самостоятельно воспользоваться.       Несмотря на желание дать Итачи больше свободы, Кисаме не уверен, что готов передавать ему ответственность за безопасность экшена. Плейпирсинг требует обстоятельного подхода, концентрации и твердых рук.       Возражений не поступает. Толкнув Дейдару в челюсть ладонью, Итачи слезает с него, перемещается к спинке кровати. Тот слишком взвинчен, чтобы лежать спокойно, пытается не то уползти, не то сесть, но не успевает сориентироваться. Итачи, подхватив подмышки, силком укладывает Дейдару плечами себе на живот, задирает и накидывает на лицо футболку.       Было собравшийся потянуться к ящику за всем необходимым, Кисаме застывает. Его взгляд упирается в узор из порезов слева на груди Дейдары. Для обычного найфа те выглядят слишком глубокими и неаккуратными. Гнев подкатывает к горлу, выбивая из роли, и раньше, чем он успевает себя остановить, Кисаме вопросительно смотрит на Итачи. Удивительно, но этого хватает, чтобы быть понятым. Итачи в ответ кривит губы, едва заметно, но достаточно, чтобы лицо приобрело выражение не то злости, не то отвращения.       Они оба знают, кто это сделал, и, что самое мерзкое, остался безнаказанным.       На несколько секунд прикрыв глаза, Кисаме собирается с мыслями. Этот экшн — не просто способ приятно провести время, это шанс разорвать ту связь, из-за которой Дейдара решил, что с ним допустимо так обращаться.       Медфетиш — не самая любимая Кисаме эстетика, но скромный запас игрушек и расходников у него все же есть. В отдельной коробке, разумеется, молочного-белого цвета. Спиртовые салфетки, антисептик, виниловые перчатки и неиспользованные катетеры нескольких диаметров. Немного меньше, чем хотелось бы, но все же это лучше, чем ничего.       — Тц, холодно! — Дейдара дергается, когда Кисаме обрабатывает его торс антисептиком.       Он экспрессивен и совершенно несдержан в своих эмоциях, что может стать проблемой для плейпирсинга. Кисаме седлает его колени, прежде чем продолжить.       — Лучше придержи за плечи.       Итачи выполняет, но весьма своеобразно — прижимает плечи Дейдары к кровати коленями, по сути стиснув голову между бедер. Руками же он ловит запястья. Захват выглядит надежно и, удовлетворившись увиденным, Кисаме натягивает перчатки, которые также обеззараживает. По комнате плывет запах спирта с неопознаваемой отдушкой.       Для начала он выбирает небольшой диаметр, осторожно надрывает упаковку зубами и выбрасывает катетер на стерильную ладонь. С непривычки Кисаме и сам немного робеет — он делал это раньше, просто слишком давно, чтобы чувствовать себя уверенным.       — Эй, сними уже эту блядскую футболку, ну! — должно быть утомившись ждать, Дейдара дергает головой.       — Заткнись, — повторяет Итачи.       Кисаме мысленно намечает узор — два симметричных ряда от последнего ребра до выпирающего уголка тазовой кости внизу живота. Здесь тело особенно чувствительное, а, значит, можно причинить достаточную боль имея в арсенале не так много игл. Защипнув кожу пальцами Кисаме медленно прокалывает образовавшуюся складку. Дейдара шипит, его пальцы застывают в неестественном положении, будто ладони свело судорогой.       Катетер проходит с некоторым усилием, показывается с противоположной стороны. Крови нет. Разве что стоило брать складку кожи потоньше — длины иглы едва хватает.       Вопреки приказам Итачи, Дейдара севшим голосом, почти шепотом сообщает:       — Больно…       — Если я правильно помню, это то, зачем ты здесь, — с усмешкой напоминает Кисаме, извлекая следующий катетер, и снова защипывает кожу.       — Пусти! Я хочу видеть, что вы там делаете, ага!.. — в голосе Дейдары звенит злость.       Итачи смотрит на Кисаме вопросительно и тот качает головой. Дейдара всегда злится во время экшенов, шипит, выворачивается, а иногда и зубами прихватить может. И чем больше в нем этой злости, тем лучше. Он не мазохист, просто вечно голоден до адреналина и эмоций. Плохих, хороших, чуть ощутимых и сбивающих с ног — пока это происходит с его согласия, Дейдара проглотит любую.       Второй, зеркальное отражение первого, катетер входит почти идеально. Кисаме замирает ненадолго, чтобы полюбоваться своей работой.       Для следующей пары игл он отступает примерно на два пальца вниз, добравшись до чувствительной части. Здесь Дейдара сдавленно вскрикивает, пока не догадывается закусить футболку.       Раньше Кисаме уже пробовал искать его пределы, но все попытки заканчивались ничем. Дейдара выл, вырывался, орал до срыва голоса, но всегда хотел больше. Потому Кисаме спокоен за него. Судороги в руках и мычание только выглядят страшно, на деле ими можно наслаждаться, как фоновой музыкой, полностью погрузившись в экшн. Уже решив, каким будет следующий шаг, Кисаме вводит одну иглу за другой, медитативно, скрупулезно, чтобы ни в коем случае не нарушить симметрию. Под некоторыми катетерами выступает кровь, сбегает тонкими струйками по бокам, но на это можно не обращать внимания — скоро крови будет куда больше.       — Я закончил. Теперь, полагаю, твоя очередь, — Кисаме протягивает Итачи пару перчаток.       Тот ненадолго упирается в них взглядом, прежде чем отпустить запястья Дейдары. Перчатки ему чуть великоваты, оттого идут складками, облепляя тонкие пальцы.       Даже если Итачи делает это впервые, он движется уверенно. Выбрав зеркальную пару катетеров, он прокручивает иглы под кожей, чуть ворочает их. Дейдара стонет, жалобно и протяжно, вцепляется руками в простынь.       Смотреть без жадности невозможно — Кисаме и сам знает этот оттенок саднящей боли, не самый острый, но почти до паники пугающий, выходящий за границы привычного.        Итачи давит ладонями, мнет кожу, покачивает пластиковые наконечники. И наконец вытаскивает одну из игл, нарушая симметрию, из середины узора. Одно движение, и на открывшемся отверстии набухает капля крови, так быстро, что едва удается заметить, как она становится дорожкой.       До того пересохший рот увлажняется. Кисаме жадно сглатывает желание припасть губами к крошечной ране и ощутить вкус железа на языке.       Итачи без спешки принимается за остальные катетеры. Извлекая стоны, как музыку из инструмента, он все больше смелеет. Проворачивает иглы не только внутри тела, но и перпендикулярно ему, заставляя кожу натягиваться. Еще не притупившийся за годы в Теме страх, что та прорвется, пульсирует на границе сознания, но Кисаме знает — человеческое тело всегда выносливее, чем кажется.       Отверстия, оставленные катетерами, кровоточат, одни каплями, другие струйками. Впалый живот заходится дрожью от подступающих рыданий. Но, раз Дейдара не использует стоп-слово, все хорошо.       Закончив, Итачи тянется вперед, почти накрыв животом лицо Дейдары, чтобы размазать кровь по торсу. И в свете ламп отблески в его собственных глазах кажутся красными.       Зубами Итачи стаскивает перчатки с влажных рук и наконец снимает футболку с лица уже не сопротивляющегося Дейдары.       — Смотри, — приказывает он, и тот заходится совсем уж беспомощным плачем. Наверное, ему не столько больно или страшно, сколько до кома в горле жалко себя. И это лучший из возможных финалов сегодняшнего вечера.       Кисаме смотрит, как по-детски доверчиво Дейдара тянет к Итачи руки. И тот ловко перемещается так, чтобы оказаться рядом, обнять, накрыть собой.       Тихо и незаметно Кисаме уходит на кухню. На языке горько-сладкий привкус. Вроде и свое получил, и выбрал единственный правильный путь. Он чувствует себя не использованным или униженным, но потерянным. Как бывает, когда оказываешься слишком большим, неуместным, неловким и совершенно не понимающим, как сидеть и куда деть руки.       Из комнаты еще доносятся эхом всхлипы и судорожное дыхание, а в перерывах мерный бархатный голос Итачи. Слов не разобрать, да и не хочется.       Отгоняя наваждение, Кисаме выходит на балкон, открывает окно и подставляет лицо прохладному ночному воздуху. Пахнет сыростью, пылью и чем-то настолько привычным и понятным, что в голову никогда не приходила мысль подбирать слова.       Лоб остывает, гаснет жар в щеках и собственный пот приятно холодит кожу. С каждой минутой становится по-хорошему пусто, а затем счет времени и вовсе теряется.       Из забытья выводит голос.       — Кисаме.       Итачи стоит в проеме двери по пояс голый, майка висит в опущенной руке. Следы на его груди уже заметно потемнели и, наверное, это именно то, чего он хотел.       — У тебя есть пластырь?       — Пластырь? — переспрашивает Кисаме, еще не до конца очнувшись.       — Соски будут тереться об майку.       — А… разумеется. Прошу прощения, не хотел вас отвлекать. Сейчас найду пластырь и пойду помогу Дейдаре.       — Я уже. Он в ванной.       Свет и в самом деле стелется полоской по полу из-под двери ванной, а по ту ее сторону тихо шуршит вода.       — Ты в порядке? — спрашивает Итачи в спину, пока Кисаме достает из ящика с домашней аптечкой пластырь.       Стоило бы ответить обтекаемо, но выходит честно.       — Почувствовал себя лишним в какой-то момент. Но, чести ради, я понимаю, что это не рационально с учетом обстоятельств.       До сих пор горячие ладони вдруг касаются спины, скользят, надежно смыкаясь кольцом вокруг талии. И, наверное, Итачи последний человек, от которого Кисаме ожидал настолько трогательного проявления тактильности.       — То, что ты понимаешь рационально, не значит, что ты не должен испытывать эмоции.       — Говоришь, как моя бывшая жена… — Кисаме прячет за смешком растерянность.       — Ты сказал, что мы коллеги.       — Верно.       Кисаме стоит неподвижно, мнет в руках пачку пластырей до тех пор, пока Итачи не отпускает. Но тепло его тела запечатлевается на коже.       К моменту, как Дейдара возвращается из душа, на кухне уже разлит чай. За разговорами почти ни о чем, они дожидаются доставщика пиццы. Решение посмотреть фильм тоже приходит само собой. Выбор падает на случайный ужастик из тех, что забываешь, как только уровень адреналина возвращается в норму.       Ближе к двум часам ночи, Дейдара, красноречиво глянув на то, как Итачи почти дремлет, уронив голову Кисаме на плечо, хитро щурит глаза.       — Я, наверное, на кухне посплю?       И не успевает Кисаме даже взвесить озвученное предложение, как подрывается с места Итачи, да так бодро, будто не клевал носом буквально только что.       — Мы поспим на кухне.       — Мне кажется, в таком случае это мне стоит оставить вам кровать.       Кисаме бы соврал, если бы сказал, что не хочет заснуть с Итачи в одной постели, но это одна из тех границ, что стоит переступать только при наличии обоюдного на то желания. У Итачи его нет, и это почти не разочаровывает.       Привычкам тот не изменяет, отвергнув предложение лаконичным ответом:       — Это лишнее.

***

      Утро встречает спиной Дейдары; собственные руки обхватили чужое тело в подобии объятий. Светлые волосы лезут в лицо, одеяло украдено, постель сбита и в этом нет ничего удивительного. Дейдара всегда спит беспокойно, а до ласки жаден, как домашняя кошка.       В порыве внезапной сентиментальности Итачи гладит его плечо, загорелое, чуть липкое после сна. А затем и вовсе обнимает, осознанно, а не от того, что некуда девать руки.       — Ммм… это ты соскучился, что ли, получается? — не то просыпается, не то перестает притворяться спящим Дейдара.       Итачи не отвечает на очевидную провокацию, даже рук не разжимает. Он мог бы сказать так много в приступе откровенности, но отчего-то уверен — Дейдара все это знает, а чего не знает, то чувствует кожей.       Вместо этого, потянув мгновение чуть дольше, чем следовало бы, Итачи ставит перед фактом.       — Я умоюсь и поеду. Устал.       — Хм. Ага? А Кисаме дождаться?       — Спишусь с ним.       Когда Итачи садится, Дейдара упирается в него внимательным взглядом.       — Слушай, я что-то никак в толк не возьму, что у вас с ним…       Вопрос хороший. Итачи не настолько доверяет ненадежным и переменчивым эмоциям, чтобы озвучивать их сейчас.       — Он хороший Верх и приятный человек.       — Ну… это как бы не отвечает на мой вопрос.       — Ответит, если головой подумаешь, — отвернувшись, Итачи натягивает штаны.       Судя по последовавшей паузе, Дейдара действительно думает. Чем дольше он молчит, тем больше Итачи жалеет о выбранной формулировке — он оставил слишком много пространства, которое тот беззастенчиво может заполнить своими домыслами.       Когда Итачи открывает рот, чтобы уточнить, Дейдара говорит первым:       — То есть, если я с ним перепихнусь сегодня, тебя это не расстроит, так получается?       — С чего бы?       Итачи встает, чтобы застегнуть штаны, и с неудовольствием замечает, как мелко дрожат руки. Он не соврал, мысли о чужом сексе не вызывают никакого отклика, тем более, что это будет их не первый и вряд ли последний раз. Болезненные ощущения в груди не про попытку присвоить, они про желание чувствовать собственную исключительность в чужих глазах. Эгоцентрично, неприятно и почти привычно стыдно.       — Ну мало ли, — Дейдара вытягивается и, зевнув полным ртом, раскидывается на кровати. — Я зайду к тебе как всегда, ладно?

***

      В метро Итачи бесконечно клонит в сон. Он пытается сосредоточиться то на музыке в наушниках, то на собственных мыслях, чтобы хоть как-то следить за проносящимися за окном станциями.       Тело усталое, приятно слабое. И даже саднящее чувство на коже не вызывает раздражения. И теперь, оставшись наедине с собой, Итачи и сам не понимает, отчего сбегал утром. Ничего плохого не произошло. Разве что произошло слишком много, непривычно много для его серых дней, что лишь иногда, всего на пару часов, окрашивались вспышками цвета.       Секс, поездка в клуб, совместный экшн — после этого нужно восстанавливаться неделю. А лучше больше, чтобы тело изголодалось, а голову снова заполнили мысли о Кисаме. И там не осталось места, сравнивать себя с другими и хотеть большего, чем ему готовы дать. Вообще ничего, кроме желания быть сломанным и униженным руками конкретного человека.       Телефон под спрятанной в карман ладонью вибрирует.             ksm: Доброе утро. Весьма досадно, что ты уехал так рано.       Итачи хочет улыбнуться и ответить, но продолжает тупо смотреть в экран. Сил не находится даже на это, и он прячет телефон обратно.

***

      Дейдара стонет и выгибается, подставляя взгляду торс с двумя симметричными дорожками синяков и проколов. Смотреть на него, оседлавшего бедра, одно удовольствие. Глаза его в такие моменты будто светятся под опавшими на лицо волосами, раскрытый рот кривится в выражении удовольствия. Он, живой, горячий, абсолютно открытый, плавится под руками даже от случайных касаний.       У Кисаме нет слов, чтобы передать, как скучал по нему. Как по другу, по нижнему, по любовнику. И эти слова он заменяет грубыми ласками и ответными движениями бедер.       Дейдара кончает первым, испачкав ладонь Кисаме, и сжимается до боли узко, пульсирует всем телом, заполняет своим жаром комнату. Кисаме и сам плавится под ним. И после терпеливо ждет, пока Дейдара, стянув с его члена презерватив, перевяжет тот, отбросит на пол и закончит начатое ртом. Сосет он, как всегда, жадно, в требовательной спешке иногда задевая чувствительную кожу зубами, но сосет хорошо. Глядя на него сейчас, Кисаме вдруг чувствует не похоть, а раздирающую грудь нежность. Он гладит чистой рукой по волосам, проводит пальцем по щеке и отчетливо понимает, что не кончил. Но это и неважно, если в процессе было до одури хорошо.       Перехватив опадающий член рукой, Дейдара смотрит исподлобья.       — Я что-то не так сделал?       Вместо ответа Кисаме тянет его, устраивает на коленях и сам подается навстречу.       Дейдара поначалу тревожно ерзает, но быстро принимает свое новое положение в пространстве. Сердце до сих пор колотится так, что Кисаме может почувствовать его ритм, проведя ладонью по спине.       В голове упорно давит непонимание, как вообще можно обойтись с таким человеком, как Дейдара, плохо. Кисаме уверен, что будь в нем самом хоть капля романтических чувств, он бы присвоил Дейдару себе хотя бы ради того, чтобы оградить от любых претендентов с нечистой совестью.

***

      Когда Итачи выходит на своей станции, улица кажется особенно серой. Безотчетно он пытается выцепить взглядом хоть одно цветовое пятно, но те, что есть, кажутся настолько неуместными, что лучше бы были тоже серыми.       Сыро и холодно, особенно на контрасте со вчерашним. Или ему так просто кажется от усталости.       Итачи закуривает. Ноги несут знакомым маршрутом, который он давно умеет проходить даже не просыпаясь.       Попытки подбодрить себя мыслями о квартире, до встречи с которой осталось каких-то пятнадцать минут быстрым шагом, не греют. Там душ с пожелтевшей плиткой и темными пятнами плесени по углам, который он примет. Там тесная, полная хаоса даже после уборки, кухня, где он выпьет горький растворимый кофе. Там собственная прокуренная комната, больше напоминающая кладовку, где он что?..       Итачи вдруг становится очевидно, каким цветом нужно разбавить серость. Это мысль волнующая, почти пугающая. Он обещал себе, что больше никогда, но желание пойти наперекор собственным решениям почти физическое. Настолько, что Итачи кажется, будто его разорвет, если он поступит иначе.       Он останавливается и, сглотнув, осматривается в поисках нужного переулка.

***

      Поправив слишком большую для него футболку, Дейдара подхватывает две подернутые паром чашки кофе, чтобы поставить их на стол.       — Премного благодарен, — улыбается Кисаме.       Дейдара забирается на стул с ногами так, что одно его колено упирается в край стола. Все это выглядит настолько домашним и уютным, что, сделав первый глоток кофе, Кисаме невольно проваливается в воспоминания о тех теплых выходных днях, когда, вставая по утрам, он заставал жену на кухне. Та, привстав на носочки, целовала его в уголок рта и шла варить кофе на двоих.       — М, слушай, так все-таки… — Дейдара ловит его взгляд.       — Слушаю, — улыбнувшись, Кисаме подается вперед, ставит локти на стол.       — Так, получается, у тебя на Итачи пока нет планов?       — Мне казалось, мы вчера уже обсудили этот вопрос.       — Хм. Да. Просто вы оба такие загадочные все из себя… — тянет Дейдара как будто бы разочарованно, чем вызывает закономерный интерес.       — А к чему такое любопытство?       — Ну, блин, друг все-таки, ага. И ты тоже как бы.       Сомневаться в том, что сказанное — чистая правда, не приходится. Хотя бы потому что Дейдара привык говорить ровно то, что думает.       Идея, что приходит Кисаме в голову следующей, отдает чем-то неправильным, не до конца честным, но он даже не пытается себя остановить.       — К слову об этом. Как вы познакомились? Не через Тему, если я правильно понимаю?       — Не, — Дейдара шумно отпивает кофе. — Мы ходили на одни курсы, ну, когда к поступлению готовились, ага.       — Итачи поступал на художественный факультет? — переспрашивает Кисаме просто чтобы уточнить, правильно ли он понял.

***

      Итачи проходится между рядами, щурится, чтобы разобрать мелкие надписи на коробочках с материалами. До странного неприятно, что знания о них клеймом отпечатаны в памяти. Охра, сиена, умбра — Итачи даже не нужно смотреть, чтобы видеть цвета. Цинковые белила, неаполитанская желтая, берлинская лазурь… работа красками всегда напоминала ему ритуал, излишне вычурный для спонтанности, требующий слишком много сопутствующих атрибутов, будь то мастихин и растворитель для масла или палитра со стаканом для акварели. Это не то, к чему он готов, потому Итачи направляется к материалам для набросков.       Взяв одну из коробочек, до дрожи знакомую, Итачи вспоминает то, что никогда не забывал — сангина была его любимым материалом. Когда-то давно, когда в рисовании был смысл. До того, как он узнал, что существуют художники, пишущие картины собственной кровью, и поймал себя на мысли, что это самая лучшая метафора из всех возможных.       Воспоминание вызывает желание положить сангину обратно, но не донеся коробку до полки, Итачи останавливается. Он ведь хотел купить материалы и порисовать для себя. Просто запечатлеть чувства, которые не может выразить иначе.

***

      — Да он почти что вундеркинд! Чуть ли не круг, как Дюрер, от руки выводил, — восторженно рассказывает Дейдара. — Ты бы видел его работы! Это настоящее искусство. А он еще в школе их писал так-то.       Кисаме слушает, разве что не приоткрыв рот от удивления. Собирая образ Итачи в своей голове, он не мог и представить, что история окажется именно такой.       — А сейчас он рисует?       — Не, — Дейдара машет рукой. — Он даже поступать не стал.       — Но… почему? — только и удается выдавить из себя Кисаме так, чтобы сохранить будничный тон беседы.       Отвечает Дейдара не сразу, сначала показательно кривится и смачивает горячим кофе пересохшее после долгой речи горло. Его голос больше не звенит от эмоций.       — Да он ненавидит все это.       — Родители давили? — наконец складывает очевидные факты Кисаме и получает кивок.       Они замолкают и дальше пьют кофе в тишине, должно быть, не меньше нескольких минут. Сложно сказать о чем думает Дейдара, а вот Кисаме — про Итачи. Себя он считает больше ремесленником, чем человеком творчества, и все же даже так ему странно представлять, как можно создавать то, что ненавидишь.

***

      В квартире Итачи застает только Какаши. Тот сидит на кухне в одном халате и, подперев голову рукой, читает очередной бульварный роман. Серый и уставший, он выглядит настолько органичной частью окружающего пространства, будто квартира сдавалась вместе с ним.       — Привет, — монотонно обращается он к Итачи, стоит тому появится в коридоре.       Кивнув в ответ, Итачи решает пропустить и душ, и кофе. До дрожи в руках ему не терпится скрыться от чужих глаз. И, словно вор, пробравшись в собственную же комнату, он с облегчением закидывает щеколду в паз. Дело не в том, что кто-то может войти сюда без стука, а таком необходимом сейчас чувстве уединения.       Итачи устраивается на полу перед столом, открывает рюкзак и с неожиданным для себя трепетом достает новенький скетчбук с самой простой обложкой и коробку сангины. И вроде хотелось избежать невыносимой торжественности, но тело будто не умеет обращаться с материалами иначе. Надорвав упаковку, Итачи осторожно снимает слой плотного полиэтилена со скетчбука, раскрывает перед собой и непроизвольно оглаживает пальцами край страницы, просто чтобы почувствовать бумагу. Он выбрал плотную неотбеленную с крупной фактурой. И, если глубоко вдохнуть, то ее запах перебивает даже пропитавший комнату табак.       Брать в руки красный мелок сангины почти даже тревожно. Итачи решается не сразу, сначала, как и бумагу, просто трогает. Мелок кажется обманчиво плотным, словно потом не осядет на подушечках пальцев и ребре ладони красным налетом.       Итачи вдыхает и наконец решается сделать первый неловкий штрих.

***

      Кисаме знает, что просто пользуется доверием Дейдары, пусть тот и не стал бы разбазаривать чужие тайны, разве что только то, на распространение чего не получал от Итачи активного несогласия. В качестве сделки с совестью Кисаме решает не манипулировать, не подводит к интересующим темам шаг за шагом, а задавать вопросы прямо и по существу. В конце концов он никак не собирается пользоваться этой информацией, лишь достроить картину в своей голове.       — Любопытно, что у него за семья. Ты с ними знаком?       — Не, не знаком, — Дейдара продолжает вертеться, в этот раз устроив ноги полулотосом. — Но наслышан, это да. Снобы они, которые дальше академа искусства не видят. Я не спорю, конечно, академ — это база, ага. Но когда делаешь все правильно, это же не искусство, это, блин, просто навык.       — Итачи хотел делать что-то неправильно?       — Да он ебанутый, — смеется Дейдара. — Ну, в хорошем смысле. Художник ведь должен быть ебанутым.       Улыбка медленно стекает с лица Дейдары в выражение досадной злости. Его даже не нужно спрашивать, чтобы услышать продолжение.       — Я все думал, что он как-то в себя придет и продолжит рисовать. Но его, видимо, личная жизнь занимала больше… — Дейдара раздраженно щелкает языком. — А знаешь что больше всего бесит? Вот он сейчас от Верха своего сбежал и я, блин, снова надеюсь, ага.

***

      Руки помнят куда больше, чем Итачи мог себе представить. Руки помнят все так отчетливо, будто не было никакого перерыва длинной в несколько лет. Движутся умело, легкими движениями делая разметку под пропорции.       Первая и самая очевидная ассоциация с Кисаме — синий. Как вросшие в кожу татуировки, как прямые подвернутые джинсы, как чехол телефона и диван на кухне. Как штиль над океаном. Но это видимость. Кисаме можно рисовать только красным. Итачи не знает почему, но не подвергает этот вывод никакому сомнению.       Крупными почти прозрачными штрихами он создает основные формы — крепкий торс с округлыми мышцами, лицо вполоборота.       Страшно совершить ошибку, порушить на первый взгляд идеальные очертания мужского тела. Но двигаться осторожно просто не получается — руки просят размашистых штрихов и плавных изгибов, а глаза динамики.       Слишком аккуратные работы не дышат.       Итачи и вспомнить не может, сколько пощечин и ударов лбом о мольберт получил, пока искал баланс между своей экспрессией и общепринятыми правилами отображения реальности.       Мелок ломается от грубого нажатия, оставляет пятно и росчерк на бумаге, там, где его быть не должно.       Инстинктивно Итачи замирает.

***

      — Сбежал?.. — переспрашивает Кисаме, выхватив из монолога явно не то слово, на котором Дейдара делал акцент.       Тот в ответ поднимает взгляд, несколько раз моргает, словно не сразу осознавая, что от него хотят.       — А, это… — мрачнеет он. — Ну, Итачи человек такой. Не умеет прощаться по-нормальному. Только сбегать. А с тем мужиком… ну, он много раз пытался от него уйти. Черт знает почему — он мне объяснить не удосужился, ага. Спрашиваю — все хорошо. А потом раз сбежал — вернулся, два сбежал — вернулся. Сейчас уже черт знает какой раз, но, судя по всему, окончательный.       У Кисаме почти привычно в ответ на такие факты чужих биографий холодеют кончики пальцев, но тон он возвращает расслабленный.       — Позволю полюбопытствовать, что там за Верх такой?       — Хм, да мужик какой-то, о котором ничего нельзя рассказывать, потому что у него должность высокая где-то там. Великая тайна, как будто мне не плевать, ну.       Кисаме сглатывает.       — И почему ты уверен, что этот раз окончательный?       — Ну ты вот его, видимо, заинтересовал, ага, — Дейдара снова натягивает на лицо улыбку, но хватает его ненадолго. — Он и до этого, конечно, мужиков снимал, но все на один раз.       Совсем растерянный и выбитый из колеи новой информацией, Кисаме не знает, что спросить и как поддержать диалог. Чувство собственной исключительности сейчас не греет, да и не о нем речь. Речь об Итачи, о котором и хочется и одновременно страшно узнавать больше. Да и правильные вопросы никак не ложатся на язык.       Дейдара откидывается на спинку стула, сжимает чашку в руках так, что ногти белеют. Он и сам, должно быть, слишком долго держал эти переживания в себе, потому теперь, встретив хоть одного заинтересованного слушателя, никак не может выговориться.       — Бухать еще если бросит, то, может, совсем дела наладятся.

      ***

      Уткнувшись лицом в ладони, Итачи никак не может заставить себя снова посмотреть на рисунок. Не хочет видеть ни его, ни разложенную на столе пачку сангины.       В голове нет и намека на понимание, в какой момент и по какой причине это показалось ему хорошей идеей. Он ведь не зря решил, что больше не хочет рисовать. Потому что знал, знал наперед, что именно этим и закончится любая попытка.       Через силу Итачи отнимает ладони от лица и, почти не глядя, выдирает страницу из блокнота. Рвет ее раз за разом до тех пор, пока бумага поддается рукам. Потом стоит выбросить и скетчбук, и сангину, но пока, не имея сил на лишние движения, Итачи просто прячет их с глаз долой.       Очень скоро на столе снова такие привычные пепельница и бутылка. Зажженная сигарета помогает унять мелкую дрожь в пальцах.       Нет сил даже осуждать себя за слабость. Сегодня Итачи напьется, без ложного чувства вины, сделок с собой и уговоров, что это в последний раз. Напьется до беспамятства, чтобы слить излишние эмоции в унитаз, а потом забыться тревожным сном. И пусть ему не будет ни хорошо, ни весело, ему будет никак и эта мысль греет больше всего.

***

      Дейдара кривит губы, впервые с начала разговора дав понять, что сболтнул лишнего. Но назад не сдает — пригибается ниже к столу, переходит на доверительный шепот.       — Хм, я думал, ты знал… хотя, конечно, логично, что он ничего тебе не сказал. Я скажу. Но только потому что ты мой друг, ага. В общем, Итачи — алкоголик.       В этот момент Кисаме уже не думает про образ в своей голове. Он вообще ни о чем не думает, только натягивается весь, не меняя при этом позы, как человек столкнувшийся с опасностью там, где совсем ее не ждал.       — Черт! — Дейдара замечает перемену. — Не надо было говорить, ага?       — Да нет… — отзывается Кисаме и коротко прочищает горло, чтобы вернуть голосу привычное звучание. — Просто… должен признать, это совершенно не то, что я ожидал услышать.       — Слушай, ну, это, конечно, херово, но я думаю он это так… сам видишь же, какой он. Может, подсоберется сейчас, возьмет себя в руки, а, — тараторит Дейдара с таким натиском, что приходится его перебить.       — Я не собираюсь рвать общение с Итачи просто потому что ты сообщил мне ряд неприятных фактов о нем.       Дейдара возмущенно открывает рот, но, должно быть, осознает смысл услышанного и только выдыхает. В этом весь он, что невольно вызывает улыбку, а затем и делает воздух в комнате не таким удушливо тяжелым.       Новой информации слишком много, и она с трудом оседает в голове. Но Кисаме сказал чистейшую правду — он готов продолжать, возможно, даже больше, чем раньше. Хотя бы потому что достаточно честен с собой, чтобы признать — всю жизнь именно такие, совершенно нереальные, странные и проблемные люди заставляли жар растекаться в его груди.

***

      Итачи давится дымом и рыданиями, и некому, кроме уже полупустой бутылки, его утешить. Но он с какой-то болезненным удовлетворением упивается этим осознанием. Никто не увидит, насколько убогим Итачи может быть, когда, забившись в угол, зажимает себе рот ладонью, когда вцепляется в волосы и ненароком осыпает их пеплом с тлеющей сигареты.