Портрет сангиной

      День выдается не по-осеннему душный и удивительно сумбурный. Пробираясь по городу в самый час-пик Кисаме ругает себя за непродуманный маршрут.       С утра он набил рюкзак веревками и отправился на маркет в центре города, прицельно за фурнитурой ручной работы от любимого мастера. Кисаме не планировал провести там дольше получаса, но поначалу засмотрелся на чужие витрины, потом встретил знакомых, с которыми просто не мог не перекусить в кафе неподалеку. До “Иллюзии” он добрался куда позже намеченного, оставил Зецу веревки на продажу, а после провел пару незабываемых часов с Хиданом в попытках починить кондиционер. В конечном итоге им это удалось и, возможно, весь процесс мог бы занять куда меньше времени, не будь Хидан таким занятным собеседником. Спас положение Какузу, своевременно построивший импровизированную ремонтную бригаду в их лице. С этой парочкой Кисаме тоже мог бы попрощаться пораньше, но не удержался от предложения выпить чаю.       Именно это стечение обстоятельств и привело его на людную улицу в самое неподходящее время. Сейчас о своих утренних планах провести вечер в мастерской Кисаме думает с лёгким сарказмом.       Во рту неприятно сухо, то ли от духоты и усталости, то ли от того, что он несколько раз соблазнился предложением Какузу покурить. Взгляд липнет к ближайшему ресторану быстрого питания. Идея сделать перерыв кажется хорошей в любом ракурсе.       Здесь удача улыбается ему — купив стакан лимонада, Кисаме совершенно случайно занимает столик в углу. И пусть он не планировал засиживаться тут, обстоятельства выглядят как знак судьбы.       Устроившись, Кисаме достает смартфон, проверить, не искал ли его кто.       С момента той памятной поездки в клуб прошло почти две недели. За это время никто из них не инициировал встречу, хоть переписка и продолжилась. Мысли про Итачи теперь отдают не только волнительным интересом, но и тревогой. Ловя опечатки в его сообщениях, Кисаме не может не задаваться вопросом — это случайность или нетвердые от алкоголя пальцы мажут по клавишам.       С Дейдарой все куда проще. Они пожили вместе, пока по знакомым знакомых не нашлось, где и с кем снять комнату. Кисаме составил ему компанию в поездке на квартиру бывшего за вещами. Время он подгадал удачно — мудака к облегчению Дейдары и разочарованию Кисаме дома не было.       Все это оказалось чуть более выматывающим, чем хотелось бы.       — Кисаме?..       Тихий, лишь отдаленно знакомый голос, вынуждает поднять взгляд.       Над столиком стоит девушка в бирюзовом пальто и бледно-желтом платье. Хрупкая, изящная и женственная настолько, насколько это кажется возможным.       — Хаку?.. — переспрашивает Кисаме растерянно.       — Да! Привет, — мягко улыбнувшись, она наклоняется, чтобы обнять за шею. Не успев осознать, что думает по этому поводу, Кисаме стискивает ее в ответ. От Хаку пахнет морем, цветами и свежими фруктами. — Я присяду? Или ты торопишься? — уточняет она, и Кисаме спешно убирает свой рюкзак с соседнего стула.       — Прошу.       Хаку изменилась до неузнаваемости, хотя, казалось бы, не нужно даже присматриваться, чтобы уловить в лице знакомые черты. Объяснение напрашивается само собой, но Кисаме не уверен, насколько этично спрашивать ее о переходе.       — Очень неожиданная встреча, — губы наконец растягиваются в улыбке. — Что ты здесь делаешь, если не секрет?       — Я была рядом на собеседовании. Увидела тебя через окно, ну, и решила подойти.       — Вот оно как… куда устраиваешься?       — В Даийчи Санкё, — отвечает Хаку и тут же поясняет, — фармацевтическая компания. Боюсь, для них у меня недостаточно опыта. Но все равно решила попытаться.       — Весьма разумно.       — Ну а ты?       — Ничего примечательного. Ездил по делам, не так давно закончил.       — Понятно. Расскажи, как ты? Столько лет не виделись!       — Приемлемо, — усмехается Кисаме и неожиданно понимает, что ему как будто бы и нечего рассказать, особенно без понимания, до сих пор ли Хаку имеет отношение к Теме. Заходить приходится издалека. — Живу все там же, зарабатываю изготовлением девайсов.       — Ого! Это здорово. Получается, ты все еще практикуешь?       — Да. А ты?       На мгновение Хаку опускает взгляд, улыбается растерянно.       — Нет. Знаешь, я прошла психотерапию. Понимаю, что не у всех так, но у меня необходимость пропала. Особенно в той форме, в которой это было... раньше.       Кисаме отпивает лимонад, прежде чем найти слова для ответа.       — Не могу не согласиться. Сейчас понимаю, насколько это был нездоровый и странный период моей жизни.       Признавать это вслух отчего-то неуютно, особенно перед свидетелем тех событий. Как будто Хаку может презрительно скривиться и напомнить, что он сам это выбрал. Но Хаку этого не скажет, хотя бы потому что когда-то тоже пошла дорогой саморазрушения, прикрытого концепцией RACK.       Вместо этого она задает вопрос куда более жестокий.       — А… Мангетсу? Вы общаетесь?       — Нет. Мы больше не виделись и даже не списывались.       — Ясно… может быть, оно и к лучшему.       — Не могу не поинтересоваться, сохранился ли у вас контакт с Забузой?       Вместо ответа Хаку поднимает правую руку, где на безымянном пальце поблескивает кольцо. Вместо радости и желания поздравить увиденное вызывает тоску. Слишком хорошо Кисаме помнит, как легко Забуза выходил из себя, стоило Хаку только поднять взгляд от пола, как бил ее, унижал, как раз за разом проезжался по теме ее трансгендерности в самых отвратительных формулировках. Со стороны казалось, что Забуза делает Хаку одолжение своей любовью. Если это уместно было так называть.       И вот теперь, засияв от радости, она сообщает, что вышла за него замуж.       — И… как у вас складывается?       — Знаешь, так много времени прошло… — Хаку поправляет волосы, прежде чем опустить руку на стол. — Я понимаю, о чем ты думаешь. И, наверное, любому другому на моем месте я бы сейчас сказала уходить, а не надеяться, что что-то измениться. Но я осталась и все действительно изменилось.       — То есть, он больше не бьет тебя?       — Нет. Нет, конечно, — Хаку улыбается так неловко, словно поясняет очевидную глупость.       — Что ж… приятно это слышать.       — Так что насчет тебя? Ты так толком ничего и не рассказал.

***

      Они сидят вдвоем на темной кухне, пропахшей травой, табаком и еще черт знает чем. Молчание странно угнетает, хоть они и так не часто разговаривают.       Глядя на неподвижную фигуру Мангетсу, Кисаме пытается угадать его настроение, больше по привычке. Что-то не так, это ощущается кожей, висит в воздухе, звенит в тишине между ними.       — Ты в порядке? — наконец не выдерживает Кисаме.       Мангетсу поворачивается к нему неестественно плавно. Странности за ним в последнее время замечают все — даже трезвым он говорит медленно, делает паузы в неподходящих местах, движется так, будто находится в немного ином гравитационном поле. Складывается ощущение, будто его кровь уже не бывает чистой.       Даже удивительно, что при этом, вытащив бабочку из кармана, он умудряется разложить и сложить ее без единой ошибки.       Кисаме невольно сглатывает — на его теле слишком много незаживающих порезов от этого ножа.       — Положи ладонь на стол, — говорит Мангетсу ровным, лишенным эмоций голосом, каким всегда отдает приказы.       Раньше, чем Кисаме успевает обдумать, он повинуется, будто животное, что не в силах оспорить безусловный инстинкт.       Мангетсу молчит, но слова и не нужны, когда в глазах угадывается нездоровый блеск. Лезвие опускается в свободное пространство между большим и указательным пальцами Кисаме. Следующий шаг — между указательным и средним. Смотреть страшно, не смотреть еще страшнее. Тычок за тычком, нож добирается до мизинца и идет на новый круг, чуть быстрее и небрежнее. И на фоне стука лезвия о столешницу, прошлое молчание уже кажется безопасным.       — Ты мне доверяешь? — спрашивает Мангетсу почти шепотом.       — Я осознаю риски.       В ответ смешок.       — Скажи мне. Не как своему Верхнему. Я хороший человек?       — Я думаю, это слишком относительное понятие, чтобы им можно было так легко оперировать.       Нож врезается в столешницу особенно громко.       — Да или нет?       Ответ, искренний до зуда в груди, дается легко.       — Определенно нет.       Мангетсу снова смеется, удушливо тихо, на вдохе.       — Тогда почему ты еще здесь?       Лезвие простукивает очередной полукруг, вновь ускоряя темп. Кисаме знает, чем эта игра закончится, хочет одернуть руку и только волевым усилием заставляет себя оставаться неподвижным.       — Потому что я люблю тебя.       Стук затихает, но всего на несколько секунд. Столько времени нужно Мангетсу, чтобы проглотить услышанное. Его снова выдают глаза, едва заметно расширившиеся в ответ на признание.       Боль прожигает безымянный палец, когда лезвие надрезает кожу.       — Нет, — одергивает его, как собаку, Мангетсу раньше, чем Кисаме успевает рвануть руку на себя.       Они встречаются взглядами и с какой-то удивительной четкостью все становится очевидно. Любое неподчинение будет означать конец всего, что между ними происходит. Кисаме не знает, нужна ли ему свобода, если там не будет Мангетсу. Цена, если подумать, не так велика — несколько порезов, которые он потом закроет пластырем, а через пару дней забудет. Мангетсу стоит куда больше, ведь его Кисаме не забудет никогда.       Случайная встреча подняла в памяти слишком много. Домой Кисаме едет непривычно усталым и еще более непривычно несчастным. Эмоции абстрактные, путаются, не принимают никакой формы.       Он согласен с Хаку. Если она сказала правду, ее случай скорее исключение. И все же Кисаме не может выбросить из головы мысль, не было ли у него самого шанса увидеть, как все изменится. Если подумать, за своим слепым раболепным послушанием он никогда не пытался разглядеть настоящего Мангетсу, того, который не подпускает к себе никого на расстояние ближе вытянутой руки и боится себя настолько, что не может и дня прожить без дозы. Вместо этого Кисаме взбунтовался и выбрал неподчинение в абсурдном, как у подростка, желании проверить чужую волю на прочность.       Кисаме зачесывает волосы пальцами. Под мерный стук метро ждет, когда отпустит, но его не отпускает.             ksm: День добрый. Не хочешь приехать?

***

      Усилием воли Итачи заставляет себя не трясти ногой и не делать лишних движений. Убранные под капюшон волосы и маска должны делать его неопознаваемым, он знает это, но все равно боится выдать свое присутствие во дворе университета.       Здесь пока что тихо, последние пары еще не закончились. Позже, когда поток студентов хлынет из здания, затеряться среди них станет проще.       Смартфон в кармане вибрирует. Итачи просматривает сообщение беглым взглядом, но не чувствует никаких эмоций. Сейчас не до того, и он прячет смартфон обратно.       Первые студенты уже появляются на пороге. Итачи выбрал скамейку, с которой сможет выцеплять взглядом лица и не выглядеть при этом слишком подозрительным. Просто чей-то парень, чей-то друг. Чей-то брат.       Ему самому от себя противно — пришел сюда, чтобы, как сталкер, урвать кусок чужой жизни. Давно пора избавиться от этой пагубной привычки: или не приходить или приходить, но с честным открытым лицом.       Оказывается, что присматриваться к студентам слишком пристально не было необходимости. Итачи узнает брата шестым чувством, еще толком не разглядев.       Тот подрос, похорошел и, видимо, сменил компанию. Никто из тех, с кем он появляется в дверях университета, Итачи не знаком. Девушка с копной красных волос цепляет Саске под руку, смотрит влюбленными глазами, что-то мурлычет у самого уха — должно быть, новая подружка.       Когда Саске бросает на Итачи ответный взгляд, тот холодеет, но не спешит отворачиваться. Предпочитает расфокусировать зрение, чтобы выглядеть, как человек, смотрящий в никуда. На секунду кажется, что план провален, но вот Саске с компанией проходит мимо. Не глядит на Итачи, не оборачивается.       Вид его удаляющейся спины приносит облегчение.       Просто увидеть вживую, не в соцсетях, узнать, что у него все в порядке, есть приятели по учебе, есть девушка. Есть нормальное будущее.       Губы под маской тянутся в улыбке.       Выждав несколько минут, Итачи встает с лавки. Очень хочется курить, но маску снимать пока рано. И все же это желание подгоняет, чтобы поскорее смешаться с толпой студентов и покинуть территорию университета.       Привкус во рту горько-сладкий, и нужно долго распутывать клубок в голове, чтобы рационализировать собственные чувства. Кажется, от мимолетной встречи их больше, чем Итачи способен уместить в себе.       Выскользнув через главные ворота, он торопится в сторону метро, не ближайшего, а того, что минут на десять подальше, чтобы случайно не пересечься в толпе.       Когда кажется, будто дело сделано, Итачи закуривает и совсем не ожидает, что его нагонит голос:       — Итачи.       Он не реагирует, хоть сердце и пропускает удар. Пусть Саске думает, что обознался. Главное не оборачиваться.       — Итачи, — зовет тот снова и упрямо дергает за локоть. Хватка у него уже не детская, твердая, точь в точь как у отца.       Итачи останавливается, тратит целую секунду, прикидывая, как лучше поступить — натянуть маску на лицо и ломать комедию до конца или хоть раз повести себя с братом достойно.       — Здравствуй, Саске, — выдыхает он вместе с дымом, наконец обернувшись.       Видеть уже взрослого брата так близко странно. Знакомое лицо с совсем незнакомыми углами. Оказывается, они похожи, разве что Саске не изуродовал себя саморазрушением.       — Ты что, следил за мной? — задает тот весьма ожидаемый вопрос.       — Да, — признание звучит как нечто само собой разумеющееся, но Саске отказывается это проглотить.       — А ты не мог просто позвонить?       — Думаю, это лишнее.       — Лишнее? — со злостью почти что усмехается Саске и сильнее сжимает пальцы. — Итачи, я уже в курсе, что ты гей. Мне плевать.       В голове упрямо стучит — нет, тебе не может быть плевать, но Итачи молчит. Сам понимает, насколько глупой будет эта попытка решать за брата, что ему чувствовать. И все же лучше, если тот будет испытывать отвращение, вычеркнув из головы пропащего брата.       — Хватит страдать херней, — раздраженно выплевывает Саске. — Вернись домой уже.       Сигарета, дотлевая в руках, обжигает пальцы. Дернувшись, Итачи роняет ее, и Саске великодушно отпускает, позволяя присесть и поднять бычок с земли. Паузы, в которую Итачи стыдливо прячет окурок под полиэтиленовый слой на пачке, хватает, чтобы взять себя в руки.       — Я не вернусь, — выпрямившись в полный рост, он ставит перед фактом. Саске смотрит в упор, будто дает шанс передумать, но в конечном итоге моргает и отводит взгляд первым. Пусть он повзрослел и окреп, некоторые вещи остаются неизменными.       — Дай свой номер, — звучит уже как просьба.       Итачи кивает и, достав телефон, смахивает все так же висящее на главном экране сообщение. Ему нет нужды диктовать, хватает только сделать прозвон — в отличие от него, номер Саске не менялся и, как без пяти минут сталкер, Итачи точно это знает.       — Спасибо, — сбросив вызов отвечает тот в тщетной попытке скрыть смущение. — Ты как там, в порядке?       Итачи натягивает на лицо улыбку.       — Да.       — Хорошо, — Саске немного мнется, прежде чем протянуть раскрытую ладонь. — Береги себя.       — Постараюсь, — Итачи легко дергает брата на себя и тычет в лоб двумя пальцами свободной руки, как делал много раз в его детстве. — Еще увидимся.       Отстранившись, Саске неловко прижимает ладонь к месту, куда пришелся тычок. И несмотря на взрослое лицо, выглядит совсем ребенком.       Быстрым шагом добравшись до метро, Итачи срывает с подбородка маску, закуривает и только в этот момент замечает, как дрожат руки.             itc: Буду через час.       Сидя на коленях, Итачи не решается поднять взгляд. Звук, с которым рвется и сминается бумага в руках отца, кажется слишком резким. Страшным. Как будто вместе с листами рвется и что-то внутри Итачи.       Он не знает, почему не может выйти из оцепенения и защитить то, что ему дорого — тайный скетчбук, его отдушину и святыню, что ловко прятал под матрасом последние полгода. Единственное из мира рисования, в чем остался хоть какой-то смысл.       — Я столько сил вложил в твое становление художником. И ты тратишь свое время, чтобы рисовать эту мерзость? — в голосе отца нет злости, только разочарование. И лучше бы он злился, лучше бы навешал, как обычно, пощечин. По крайней мере, Итачи уверен, что их заслужил.       На смятых обрывках угадываются контуры мужских тел, любовно выведенные красными штрихами сангины. Крепкие спины, напряженные ноги, непристойно раздвинутые ягодицы с темными провалами разработанных отверстий, крупные члены, обласканные чужими руками и языками. Отец наивно думает, что сможет вырвать это не только из скетчбука, но и из головы сына.       — Я забрал документы из художественного, — говорит Итачи и наконец поднимает взгляд.       Отец замирает, с так и не смятым листком в руках. Его взгляд темнеет, на челюсти проступают желваки, но он ничего не говорит. Каменеет так же, как до того окаменел сам Итачи. И тот без жалости продолжает.       — Я поступил на псифак.       Воздух в комнате становится тяжелым, удушливо густым.       — Я уже пробовал секс с мужчиной, — Итачи знает, что эта информация излишняя, но не может найти в себе и отзвуки сострадания.       Возможно, в этот момент он, противореча сам себе, надеется, что отец его примет, вот таким отвратительным и неправильным, не оправдавшим ожидания. Но этого закономерно не происходит. Тот, так ничего и не сказав, бьет наотмашь скетчбуком по щеке. И пока Итачи, дезориентированный звоном в ушах, не успевает отреагировать, добавляет ногой в грудь.       Дыхание спирает почти сразу и только желание выжить выводит Итачи из оцепенения. Укрываясь от беспорядочных ударов, он пытается не то прохрипеть, не то показать жестами, что происходит.       У меня приступ. Я умираю. Пожалуйста, папа.       Отец не понимает. Или не хочет понимать. Но Итачи надеется, что первое.

***

      Пока Итачи раздевается, Кисаме раскладывает по краю кровати веревку. Атмосфера в комнате странная, тревожная — сегодня они даже толком не поговорили перед экшеном, так, перекинулись парой фраз, прежде чем Итачи отправился в ванную, а Кисаме готовить комнату.       Не нужно быть знатоком человеческих душ, чтобы понять — что-то случилось. Что-то, что теперь Итачи хочет вырвать из себя. С точки зрения разумности это не лучший расклад, но Кисаме сам нуждается в этом не меньше.       — Мне полностью раздеться? — спрашивает Итачи так, словно происходящее его нисколько не касается.       — Будь так любезен.       Кисаме упирается в него взглядом. Синяки на груди уже сошли, но хочется верить, они принесли Итачи удовлетворение. Кожа, теперь снова чистая, манящая, как пустой холст.       — Встань на колени по центру кровати.       Пусть предвкушение уже есть, Кисаме еще не чувствует своей власти, а оттого не может войти до конца в роль. Досадно, но он уже начал привыкать, что с Итачи вечно получается не так, как хочется.       Тот слушается. Не замечает или делает вид, что не замечает чужую слабину. Он забирается на кровать, принимает позу, без сопротивления позволяет связать запястья и при помощи кольца зафиксировать руки над головой.       Прежде чем начать действовать, Кисаме берет небольшой перерыв, просто чтобы полюбоваться. Тело Итачи кажется почти идеальным. Ровное, гладкое, холеное — должно быть требования от прошлого Верха. Со слов Дейдары этого тела касалось слишком много рук. Эта мысль вызывает сложный комок эмоций, где злость мешает с возбуждением и яростным желанием сделать так, чтобы именно его, Кисаме, руки Итачи запомнил навсегда.       Для начала он выбрал тот флоггер, что они вместе рассматривали на балконе. Раз Итачи хотел познакомиться с резиной, Кисаме ему это устроит. Девайс легкий, безопасный для внутренних органов, а значит можно не ограничивать себя выбором зон для воздействия. Тем более, что Итачи в выбранной позе открыт почти весь.       Кисаме начинает слабыми ударами по бокам и животу, просто чтобы прогреть кожу. Глубоко вдохнув, Итачи запрокидывает голову, весь вытягивается, подается вперед бедрами.       Нравится — думает Кисаме удовлетворенно. Есть в том, как Итачи сам подставляется под удары, что-то куда более развратное и откровенное, чем в призывно раздвинутых ногах. В попытке хоть немного заглушить сводящий с ума голод, Кисаме бьет сильнее — кожа под флоггером уже красная, в мелких припухших дорожках, похожих на следы от кошачьих когтей. Дыхание Итачи сбито, губы поджаты. Кисаме надеется, что ему больно, но вместе с тем чувствует, что этого даже близко недостаточно.       Чем сильнее возбуждение, тем отчетливее злость поднимается в груди. Хочется переломать Итачи, уничтожить, чтобы потом самому трепетно собрать по кусочком и каждый, вылизав начисто от грязи, присвоить себе.       Итачи выгибается сильнее. Размахнувшись, Кисаме бьет по бедру, так что хвосты захлестом цепляются за внутреннюю сторону и вырывают короткий стон из горла. Это распаляет еще больше. Кисаме сечет по спине, по ногам, но останавливает выбор на груди, где много болевых точек и натянутых из-за позы мышц.       Вскрикнув Итачи подается назад, округляет плечи в инстинктивной попытке прикрыться. Теперь Кисаме не просто верит, а знает наверняка — больно. В этот раз он позволяет себе допущение, не прогревает предварительно кожу, а хлещет сразу. С размахом, с приложением силы.       Внутри все пульсирует от чужих стонов и хриплого дыхания, от вида красных полос на коже. Взгляд жадно выцепляет захлесты на рёбрах, распухший сосок, случайную отметину на горле. Грудная клетка вздымается от тяжелого дыхания.       — Еще… — чуть слышно шепчет Итачи, и Кисаме снова замахивается.       Он не оставит живого места, заставит тело стонать и гореть от изнеможения.       — То, что ты хотел, я полагаю? — почти рычит он, не узнавая собственный голос. — За этим пришел, я прав?       — Да…       — Наслаждайся.       Итачи дергается, когда удар приходится по ребрам. Пытается сдержаться, но все равно мычит сквозь сжатые губы.       Больше Кисаме не дает ему передышки, больше не жалеет силы, даже когда замечает рассеченную кожу. Пусть будет кровь, пусть будут синяки и ссадины, пусть потом Итачи трогает себя, раз за разом вспоминая этот экшн, а, когда заживут, срывается по первому зову за новыми. Кисаме примет его и великодушно втопчет в грязь.       Перехватив за челюсть, он дергает на себя, сминает щеки. Беспомощный Итачи с нелепо сложенным ртом и широко раскрытыми глазами нравится ему даже больше того, нереального, недоступно красивого. И в порыве не то ярости, не то нежности Кисаме плюет ему в лицо.       — Нравится?       Насколько позволяет захват, Итачи качает головой. За туманом в его глазах читается проблеск паники. Но, пока не прозвучало стоп-слово, Кисаме чувствует себя в праве продолжать.       — Дрянь, — ладонью размазав слюну по лицу, он отталкивает Итачи от себя.       Мало.       Отвязав руки от кольца, Кисаме опрокидывает его на кровать. Жаль тратить драгоценное время, но приходится пойти на сделку с собой — пройти до шкафа и достать оттуда раздвижную трубку с двумя карабинами. Пока что Кисаме откладывает ее и принимается вязать — резко, грубо, без лишней эстетики, как учил его когда-то Какузу. Нужно зафиксировать ноги согнутыми, зацепить узлы карабинами и потянуть раздвижной механизм. Затянув узел по центру трубки, Кисаме перекидывает веревку через кольцо и тянет так, чтобы приподнять поясницу Итачи над кроватью. Остается всего один штрих — привязать руки к скрытому креплению на спинке.       Полностью беспомощный, обездвиженный Итачи дышит тяжелее обычного. Красивый, но не до конца. Кисаме не сомневается в том, что делать дальше. Тело и разум действуют слаженно, без ошибок и промедлений, словно по заранее заготовленному сценарию.       Опустившись на кровать, между принудительно раздвинутых ног, Кисаме накидывает очередную петлю на основание члена и медленно затягивает. Этот обвяз требует особой осторожности, но он того стоит. Наложив несколько кругов веревки, Кисаме переходит ниже, к мошонке, обвязывает пустующую кожу, разделяет веревкой яйца, прежде чем вернуться к стволу. Для контроля оргазма нет нужны его обвязывать, но Кисаме делает и это для остроты ощущений.       Итачи сдавленно мычит и еще не догадывается, что его ждет. Зато это знает Кисаме и весь трепещет от нетерпения.       В ящике прикроватной тумбы, как и всегда, смазка и латексные перчатки. Натянув их на руки, Кисаме с щелчком открывает тюбик и щедро выдавливает гель между раздвинутых ног. Он осознанно не скупится, хочет, чтобы все текло, хлюпало и скользило, как в самом отвратительном в своей откровенности порно.       Пока Кисаме размазывает гель между ягодиц, уделяя больше всего внимания гладкой отбеленной дырке, Итачи стонет.       — Боюсь представить, сколько человек разрабатывало эту задницу, — смеется Кисаме, с легкостью проскальзывая внутрь сразу двумя пальцами.       — Заткнись, — шепчет Итачи на выдохе и пытается отвернуться.       — Я удовлетворю тебя. Лучше, чем они все, — Кисаме двигает пальцами внутри него, рывками, вбиваясь по самые костяшки. А тело и верно податливое, принимает его легко, без намека на сопротивление. Разве что отчетливо чувствуется, как беспомощно поджимаются мышцы таза. Наверное, если бы не обвязка, Итачи мог бы кончить уже только от этого.       Кисаме наслаждается этим, играет с чужим телом, то проворачивая руку, то раздвигая пальцы. Слушает, как стоны становятся все более жалобными. А затем резко вытаскивает, получив заслуженную реакцию — короткое недовольное шипение.       Стащив перчатки зубами, Кисаме подается к краю кровати, чтобы добраться до нужного ящика. Выбор падает на средних размеров вибратор с ножкой, как у плага.       Между ягодиц у Итачи так скользко, что игрушке для проникновения не нужна дополнительная смазка. Он входит легко, одним плавным движением и плотно фиксируется.       — Не надо… — чуть слышно просит Итачи, но все его тело говорит об обратном. Его тело просит, умоляет довести задуманное до конца.       — Я думаю, очень даже надо.       Без тени сомнений Кисаме включает вибрацию и в несколько щелчков доводит ее до максимальной мощности.       Дальше можно ничего не делать, просто наблюдать, как Итачи стонет, выгибается, качает бедрами в попытке найти облегчение. Его кожа влажно блестит, следы от флоггера горят насыщенным алым цветом. Запах становится особенно густым, мускусным и, будь Кисаме парфюмером, он многое бы отдал за возможность сохранить его во флаконе.       Состояние близкое к трансу.       Кисаме тянется вперед, пробует на вкус нежную кожу с внутренней стороны бедра. Идеальное место для отметин. Итачи уже не сдерживается, стонет, ерзает на кровати, дрожит. Оставив яркий засос с отпечатком зубов, Кисаме смещается немного ниже и ставит еще один. От чуть ощутимого железного привкуса рот наполняется слюной. Кисаме то лижет, упруго надавливая языком, то снова кусает, жадно вбирая губами горячую кожу.       — Больно!.. — Итачи дергает ногой в попытке высвободиться, но Кисаме перехватывает его за колено. С каждым укусом продвигается в ближе к багровому перетянутому члену. — Хватит!.. — голос Итачи обрывается стоном, когда Кисаме размашисто лижет головку.       С чувствительностью все в порядке, а значит можно продолжать. Протолкнув руки между разведенных коленей, Кисаме добирается пальцами до сосков.       — Не смей! — Итачи дергается в попытке защититься, но его положение не располагает к сопротивлению.       Как учил Дейдара, Кисаме мнет сразу грубо, без жалости, без намека на нежность. Ощущение настолько пьянящее, что за этим занятием можно было бы провести часы. В общем-то и сейчас его ограничивает только необходимость следить за веревками. Но последняя проверка была недавно, а значит можно дать себе свободу — мять, сдавливать, перекатывать, выкручивать, чтобы потом гладить чуть ощутимо, и наблюдать, бесконечно наблюдать, как Итачи мечется по кровати.       — Хватит, хватит, хватит… — шепчет он как заведенный. И это как приглашение ласкать дальше.       Кисаме прерывается ненадолго, но только затем, чтобы пересесть поближе и помимо рук использовать рот. Под таким натиском Итачи выгибается дугой, дергается, явно уже не контролируя свое тело. Голос срывается на хрип. И Кисаме сам дрожит от его стонов.       — Дай мне кончить…       Совсем тихо и уже громче.       — Пожалуйста!       Одновременно хочется сжалиться и вместе с тем продолжить, дальше, до самого предела. Не отрываясь от груди, Кисаме тянется свободной рукой к члену Итачи, обхватывает поверх веревки, чтобы подразнить головку большим пальцем.       — Не надо! — всхлипывает тот и грудную клетку пробивает судорога.       Плачет — с восторгом осознает Кисаме.       — Не надо, я не могу… пожалуйста…       Слезы бегут к вискам, путаясь в прилипших к лицу волосах. Губы выглядят пересохшими, но от того не менее привлекательными.       — Не могу, не могу больше, — повторяет Итачи сквозь стоны и всхлипы.       Рано — снова говорит себе Кисаме и вместо того, чтобы пощадить, перекидывает колено через грудь Итачи.       — Я решу, когда достаточно, — говорит он, выправляя член из штанов. — Ты сам это выбрал, — перехватив за основание, Кисаме проводит головкой по губам, прежде чем легонько шлепнуть. — Ты должен быть благодарен мне за эти издевательства.       Итачи шмыгает носом, мотает головой, но уже не может сказать ничего членораздельного. Этого и нужно. Главное, что он может открыть рот и принять внутрь член. Поработать самостоятельно Кисаме ему не дает — перехватывает за волосы и двигается сам. Итачи, уже не скрывая рыдания, не сопротивляется.       Чтобы вставлять достаточно грубо, но не слишком глубоко, приходится придерживать ствол рукой. На каждом движении Кисаме чувствует, как упруго проминаются губы под пальцами.       Даже сейчас он помнит, что на грудь Итачи не стоит наваливаться весом, а член не должен проникать в горло, чтобы не провоцировать приступ удушья.       Кончает он по этой же причине на лицо. Кончает до искр в глазах и дрожи во всем теле так, как, наверное, давно не кончал. В какой-то момент он боится обессиленный упасть и потерять сознание, так и оставив Итачи мучиться и бесконечно молить о снисхождении.       Но этого не происходит. И растерев сперму еще не опавшим членом, Кисаме усмехается.       — Умничка.       Итачи уже ни о чем не просит, только трясется и глухо рыдает.       — Тебе осталось поблагодарить меня за старания, — сообщает Кисаме почти ровным голосом, когда возвращается на место между раздвинутых ног. Там он трогает член и яйца не столько ради стимуляции, сколько проверяя, можно ли подержать бондаж еще хотя бы несколько минут.       У Итачи не с первой попытки получается выдавить из себя хоть что-то внятное. Но он делает ровно то, что от него требуется.       — Спасибо...       Заканчивать, даже после оргазма, не хочется. Хочется истязать всю ночь, до тех пор, пока сознание не поплывет от усталости, но Кисаме останавливает себя. У всего есть мера и, даже если есть призрачный шанс продолжить, это случится не раньше, чем они сделают перерыв.       Для начала он опускает и развязывает ноги. Получив свободу, Итачи тут же пытается их сдвинуть, но Кисаме грубым движение отталкивает его колени друг от друга.       — Я выпорю тебя, если не будешь послушным, — предупреждает он, что приносит мгновенный результат. Надо отдать должное, выдрессирован Итачи на славу.       Наконец Кисаме тянет страховочный узел, заставляя весь бондаж опасть. Итачи кричит от резкой смены ощущений, но сразу не кончает. Это хорошо, это дает Кисаме время помять член в руках, восстанавливая кровоток после бондажа. Впрочем, за грубую ласку это тоже сгодится — Итачи толкается бедрами навстречу в попытке приблизить разрядку.       — Я разве разрешал тебе? — спрашивает Кисаме строго и, увидев, как мгновенно замирает тело под ним, смеется. — Шучу. Ты можешь кончить.       Он и сам постепенно от разминающих движений переходит к куда более привычному способу стимуляции. Член в руках пульсирует, упругий, горячий — в другой ситуации Кисаме и сам с удовольствием взял бы его в рот.       Итачи протяжно стонет, весь поджимается и замирает, забывая дышать, на несколько секунд перед наступлением оргазма.

***

      Тело валится на кровать, бессмысленно слабое, но судороги эхом еще гуляют по животу и ногам. Итачи не собирается брать себя в руки, когда угодно, но не сейчас.       Он оглушен собственными ощущениями, опустошен и выжат до капли.       Благо, Кисаме не пытается привести его в чувства. Вместо этого он наконец убирает вибратор, развязывает руки и медитативно проминает предплечья, шепчет что-то ласково-утешительное, доброе настолько, что на глаза снова наворачиваются слезы.       Итачи не приходит в себя ни когда его на руках относят в ванную, чтобы помыть изнутри и снаружи, ни когда уже снова в комнате теплые пальцы заботливо наносят на ссадины мазь без цвета и запаха. С трудом поняв суть вопроса, Итачи отказывается от еды и чая, но все же пьет настойчиво предложенную воду.       Когда Кисаме успевает перестелить постель он тоже не улавливает, только чувствует, как его кладут на свежую простынь и накрывают тяжелым одеялом. Мышцы расслабляются окончательно, хотя ссадины от флоггера, соски и член продолжают ныть. Но это ощущается скорее как факт, не имеющий к Итачи никакого отношения.       Почувствовав, что Кисаме лег рядом, Итачи жмется к нему спиной. То, что обычно неуместно, сейчас кажется в порядке вещей. И ответные объятия тому подтверждение.