Портрет сангиной

      Преодолевая лестницу, Итачи плотно вцепляется в перила. Ноги почти не держат, но он упрямо продолжает идти.       Рациональнее было бы остаться в квартире, вот только все внутри противится этой идее.       Он вываливается из подъезда и дальше движется на автопилоте, сам не уверен куда. Метро уже не работают, а, ходят ли из этого богом забытого района ночные автобусы хоть в одном из знакомых направлений, Итачи не знает. Сил смотреть в карту, разбираться, искать решение нет. Совсем. Тело неприятно пустое, и боль — одно из тех немногих чувств, в которых Итачи уверен. Ему сейчас должно быть легко и весело, но вместо этого омерзительно. В первую очередь от самого себя.       Итачи спотыкается, падает, ссадив ладони об асфальт.       Вот бы лечь на землю и на ней же умереть. От остановки сердца, от обширного инсульта, от приступа астмы — в сущности все равно. Эта навязчивая фантазия — единственное, что приносит облегчение.       И все же Итачи заставляет себя встать, чтобы добраться до выхваченной светом из темноты двора скамейки. Как до спасительного костра, пламя которого в ночном лесу не подпустит ни зверей, ни злых духов.       Получается закурить и даже достать телефон.       Пусть это унизительно, пусть Итачи не уверен в своем праве просить о помощи, палец кликает по списку контактов. Имена Данзо и Дейдара оказываются рядом.       Итачи не знает, чей номер набрать. Возможно, пора в очередной раз признать собственную нежизнеспособность и вернуться туда, где все просто и понятно. Но он еще помнит, что когда-то был гордым, был сильным, когда-то отказался от всего, что имел, ради одного единственного права жить в согласии с собой.       Дейдаре плевать, сколько времени, он срывается по первому звонку. Не проходит и получаса, как он, ругая всеми известными словами, грузит окоченевшего Итачи на заднее сидение такси. Тот уже плохо понимает, что происходит — холод, алкоголь, усталость берут свое. Единственное, что врезается в память, это колкий взгляд водителя через зеркало заднего вида.       Кое-как сдерживая тошноту, Итачи то отрубается, то просыпается, всякий раз удивляясь, обнаруживая себя лежащим на чужих коленях. Надо отдать Дейдаре должное — того, хоть и потряхивает от злости, он молчит до самой квартиры.       Зато там взрывается чуть ли не с порога.       — Да как же ты меня заебал, сволочь! — шипит он, швырнув Итачи на табуретку и опустившись перед ним на колени, чтобы развязать ботинки.       — Прости… — язык еле слушается.       — Заткнись, а. Просто заткнись, пока я тебя сам не удавил, ага!       Избавив их обоих от обуви и верхней одежды, Дейдара тащит Итачи в ванную. Стоит попросить его быть тише, чтобы не разбудить Ямато и Какаши, но, скорее всего, уже поздно. Крики и хлопок входной дверью вряд ли остались незамеченными.       Дейдара запирает щеколду, принимается стаскивать с Итачи одежду, неустойчиво усадив на крышку унитаза. И ожидаемо меняется в лице, увидев свежие отметины на теле.       — Итачи… — его шепот звучит растерянно. В следующую же секунду, перехватив за плечи, Дейдара спрашивает. — Что случилось-то? Тебя… ну это… изнасиловали, что ли?       — Нет. Все по согласию… — Итачи сам удивляется тому, как четко удается произнести ответ. Но удивление его быстро обрывается тяжелой пощечиной.       — Сука! — у Дейдары глаза темнеют от злости. — Ненавижу тебя!       Хочется снова попросить прощения, но Итачи не успевает даже толком открыть рот.       — Полезай в душ, дерьма ты кусок! И только попробуй что-нибудь еще спиздануть, ага, я за себя не отвечаю!       Утром Дейдара, проснувшись рядом на тесном матрасе, уже не будет злиться. Он заставит Итачи удалить приложение для знакомств и добьется обещания никогда больше так не делать. А после долгого и тяжёлого молчания предложит сам найти для него сессионного Верха.

***

      Пробуждение приходит еще затемно. В кровати непривычно мягко. Хрустящие от чистоты простыни пахнут кондиционером, а не табаком, не поддувает из расслоившегося от старости окна, не шумят на кухне жаворонки-соседи. Не хочется не то что просыпаться, а даже лишний раз двигаться — ощущение уюта кажется зыбким, мимолетным.       Позволив себя провести в нем минут пять, Итачи переворачивается на бок и натыкается на чужую руку. Кисаме сквозь сон пытается обнять, но безуспешно. Как от удара током Итачи вздрагивает и резко садится, окончательно осознав, что он не дома и дома быть не может.       — Итачи?.. — в темноте виден только блеск глаз Кисаме, отражающих тусклый уличный свет.       — Телефон… — только и получается выдохнуть в ответ отвратительно хриплым голосом. — Время?       Кисаме реагирует очень бодро для разбуженного человека: переворачивается на спину, тянется к прикроватной тумбе, зажимает кнопку на боковой панели смартфона. Темноту прорезает циферблат на дисплее, извещающий о том, что в их городе 5:37 утра.       С облегчением Итачи выдыхает и, облизнув пересохшие губы, находит в себе готовность пояснить.       — Я должен открыть кофейню в восемь утра.       — У тебя есть возможность это сделать, не заезжая домой?       — Да.       — Сколько примерно займет дорога?       — Час.       — Что ж, тогда, полагаю, у нас достаточно времени, — голос Кисаме становится мягче, уже без былой собранности. Укладываясь рядом, он легко увлекает Итачи следом. Тот послушно ложится, но никак не может до конца расслабиться.       Все происходящее веет обыденной романтикой и именно эта ассоциация вызывает тревогу. Итачи слишком нравится Кисаме, чтобы обременять его собой. Он уже не сомневается, что предложи кто-то из них такой вариант, они легко из сессионных партнеров станут постоянными. Вот только что Итачи усвоил на факультете психологии и путем наблюдения, так это то, что отношения должны быть привилегией здоровых людей. Или по крайней мере тех, кто умеет быть честным, умеет нести ответственность за свою жизнь, умеет не ломать то, что вызывает слишком сильные эмоции.       — Если я правильно помню, у меня была нераспакованная зубная щётка, — лениво сообщает Кисаме.       — Хорошо.       — Что ты предпочитаешь на завтрак?       — Все равно.       — Ну разумеется, — Итачи не видит, но слышит, что Кисаме улыбается. — Тогда приготовлю омлет.       Почти эйфорическое чувство уюта и безопасности оказывается слишком жестокой проверкой на прочность. Нужно бежать, пока не поздно, соврать, что забыл ключи от кофейни, но вместо этого Итачи притирается к теплому телу рядом.

***

      Пусть Кисаме и проспал от силы часов шесть, он чувствует себя отдохнувшим. Разум до прозрачности ясный, плечи расправлены. За то время, что Итачи проводит в ванной, он успевает приготовить завтрак и сварить кофе на двоих. Вчера они не успели поговорить ни до, ни после экшена, потому Кисаме надеется наверстать упущенное.       Итачи заходит на кухню уже одетый, с убранными в хвост волосами, как и в прошлые разы, совсем не похожий на себя вчерашнего. Но чем дальше тем больше очарования Кисаме находит в этом контрасте.       — Приятного аппетита, — улыбается он.       — Спасибо, — Итачи коротко кивает в ответ, пробует омлет и прибавляет, — вкусно.       Первые несколько минут они едят в непринужденном молчании. Пока Кисаме не решает сделать перерыв — в конце концов у них всего полчаса.       — Как твое самочувствие?       — Порядок.       — Не могу не уточнить, не перегнул ли я вчера палку?       — Нет, в самый раз, — все также сухо отвечает Итачи, но почти сразу смягчается. — То, что было нужно.       — Рад это слышать.       Придвинув к себе две пустые чашки, Кисаме разливает кофе из френч-пресса. Свой оставляет черным, для Итачи добавляет молоко и сахар.       — Мне показалось или ты был несколько напряжен, когда приехал?       Он ловит пристальный взгляд, пытается угадать настроение и совсем не ждет, что Итачи коротко, без улыбки, усмехнется.       — Как и ты.       — Как и я… — повторяет Кисаме. Полностью осознавая, что Итачи просто перевел стрелки, он все же решает пояснить. — Неожиданно встретил знакомую из старой компании, той, про которую я рассказывал.       — Тебя это задело?       — Сложно сказать. Меня зацепила не столько сама встреча, сколько потянувшиеся за ней воспоминания.       — Понимаю, — немного невпопад вопреки обычной размеренности отвечает Итачи.       Вероятность того, что они в один день столкнулись с призраками прошлого и очень своевременно оказались рядом, чтобы утешить друг друга, кажется ничтожной, но Кисаме приятно верить в это небольшое чудо. Он подавляет сентиментальное желание взять Итачи за руку. Вместо этого Кисаме решает приоткрыть завесу над своей историей и проверить, сделает ли Итачи то же самое в ответ.       — Я, кажется, не упоминал, что довольно долго в тот период своей жизни пробыл нижним в DS-отношениях. Лайфстайл, я имею ввиду. Разумеется, я свитчевал, но только с разрешения своего Верха.       — Трудно представить тебя нижним в DS.       — А Верхним? — смеется Кисаме, но Итачи остается серьезным.       — Вполне. Думаю, ты бы хорошо справился.       От услышанного становится неловко тем самым хорошо забытым подростковым чувством, что бывает, когда совсем не ждешь похвалы. Виду Кисаме не подает, разве что прячет лицо за крупным глотком кофе.       — Хочешь рассказать? — еще более неожиданно спрашивает Итачи.       — Думаю, мои жалобы не стоят твоего времени. К тому же я сам это выбрал, потому глупо теперь перекладывать ответственность на недобросовестность своего Верха.       — Разве не Верх по умолчанию несет ответственность за происходящее? — выражение лица Итачи не меняется, но один наклон головы добавляет его словам оттенок снисходительности.       — Ты, разумеется, прав. Но позволю себе заметить, что выбор Верхнего и очерчивание своих границ все равно остается ответственностью нижнего.       — То есть, Дейдара виноват в том, что с ним случилось?       Вопрос поначалу ставит в тупик, но Кисаме быстро находит аргумент в пользу своей позиции.       — Позволю себе заметить, что это слишком разные ситуации. Мне сразу объяснили, как это будет. Дейдара же влюбился и, насколько мне известно, не ожидал, что попадет в абьюз.       — Верно. Но он мог уйти в любой момент, когда что-то пошло не так.       Откинувшись на спинку дивана, Кисаме скрещивает руки на груди. Он уверен, что разница есть, но никак не может ее нащупать. И под прямым взглядом Итачи чувствует себя непривычно безоружным.       — Пожалуй, мне нужно время это обдумать, — сдается он наконец. Отчего-то хочет добавить слова благодарности, но решает, что это неуместно. Вместо этого спрашивает. — Так что насчет тебя?       — Я умею создавать себе проблемы там, где этого можно было избежать.       — Как я понимаю, ты не в настроении этим делиться?       Итачи чуть заметно морщится.       — У ситуации слишком долгая предыстория, чтобы сейчас ее рассказывать.       — Справедливо. И все же уточню напрямую — могу ли я когда-нибудь рассчитывать на возможность узнать о тебе немного больше, чем предпочтения в сексе и Теме?       — Можешь, — просто отвечает Итачи и возвращается к еде.       Вместе с Итачи уходит и бодрость, что Кисаме ощутил утром. Он все равно заправляет постель, моет посуду и уделяет время прочей рутине, но скорее вопреки. Связать упадок сил как и прошлый раз с голодом не выходит, хотя бы потому что вчера Кисаме взял даже больше, чем рассчитывал. Но и отдал, судя по всему, соразмерно.       Ему не нравится чувство собственной уязвимости, порожденное неопределенностью ситуации. И утренний разговор о том, в какой роли Кисаме держался бы органичнее, только подливает масла в огонь.       Когда он ложится на кровать и закрывает глаза, то оказывается будто на поверхности воды. Это ощущение рождается не в теле, но в голове. Путаные мысли, без направления и цели, подхватывают его, несут за собой, пока Кисаме не обнаруживает себя на берегу. Жалким, беспомощным и как будто не сомневающимся, кого увидит перед собой, если решится посмотреть.       Кисаме резко садится, вырвавшись из тревожной дремоты, вдыхает через рот и хватается за вечно ускользающую мысль.       Мангетсу.       Мангетсу с пережженными почти до белого волосами. Мангетсу с мертвым взглядом, вечно спрятанным за цветными линзами. Мангетсу, который не понимает смысла поцелуев, если нельзя прокусить губу до крови.       Кисаме очень устал всякий раз, испытав хоть к кому-нибудь интерес чуть более глубокий, чем дружеский, возвращаться мыслями на ту кухню, где нож стучит об столешницу между его пальцев, а он боится убрать руку. Все закончилось слишком поздно, Мангетсу уже успел заполнил Кисаме собой, пропитал насквозь. Скрытые татуировками шрамы, никуда не делись. Чаще всего о них удается не помнить, но иногда прикосновения к ним отдают бессильной злостью, иногда страхом, иногда сожалением. После вчерашнего разговора с Хаку — особенно остро.       Кисаме не сомневается — закончись отношения разговором, а не дракой, сейчас все было бы иначе.       — Я не отпускаю тебя, — хрипел Мангетсу, скаля окровавленные зубы, хотя имел ввиду «не бросай меня». Тогда Кисаме этого не понимал, зато понимает сейчас, потому тянется за телефоном, чтобы позвонить Мэй.

***

      Смена в этот день проходит удивительно быстро и даже боль в теле не доставляет неудобств. Большую часть времени Итачи ощущает ее фоном, будто играющую в соседней комнате музыку, но один раз не удерживается от соблазна надавить пальцами на ребра, где осталось несколько глубоких ссадин. Ответная боль не настолько острая, как бы ему того хотелось, но даже это как глоток свежего воздуха.       Хочется написать Кисаме, ничего конкретного, просто спросить, как дела. Но днем Итачи получил несколько сообщений от Саске, ответ на которые требует моральных сил, и, пока их нет, он малодушно избегает статуса «онлайн» в мессенджере. Может быть, оно и к лучшему. Меньше общения — больше шансов задушить свою непрошеную и ненужную влюбленность.       С перезвоном колокольчиков дверь кофейни открывается, пропуская в помещение Дейдару. Тот наконец приоделся, должно быть, почувствовав вкус свободы. Кожаная куртка в пинах и нашивках, повязанный банданой лоб, майка, оставляющая открытой полоску кожи над джинсами — может быть хоть бесконечно вызывающе, но на Дейдаре сидит куда правильнее безликой черной толстовки.       — Ты чего не отвечаешь, а? — возмущается тот с порога.       Ничего сказать Итачи не успевает, так как следом за Дейдарой в кофейне появляется Сасори.       — Привет, — он коротко кивает. Вернув ему этот жест, Итачи переводит на Дейдару вопросительный взгляд.       Тот как будто извиняясь разводит руками, но едва ли чувствует себя неловко. Впрочем, и сам Итачи скорее удивлен, чем смущен. В рабочее время люди — последнее, что может выбить его из колеи.       — Мы были недалеко, — поясняет Дейдара, устраиваясь за стойкой, — ходили в иммерсивный театр, ага.       — Если это можно назвать театром, — Сасори расстегивает плащ и садится рядом. — Скорее, квеструмом.       — Начинается, — Дейдара закатывает глаза, а затем вдруг смотрит на Итачи с улыбкой. — Сасори не понимает современного искусства.       — Не любую самодеятельность оправданно называть искусством.       — Сасори — любитель душного модернизма, ага, — продолжает Дейдара.       — Я не любитель провокации ради провокации. Любой эпатаж должен быть оправдан.       Смерив их взглядом, Итачи чувствует неожиданное облегчение от того, что больше не один. Слушать других куда приятнее, чем медленно вываривать себя в соке собственных противоречий.       — Кофе? — спрашивает он, разбивая чужой спор.       Сасори быстро обегает взглядом меню у него над головой.       — Американо, пожалуйста.       — Хм… — Дейдара хмурится. — Осталось что-нибудь, что мы не пробовали, а?       — Огурец.       — Мм… это даже звучит ужасно, ага. Давай.       Бедное на мимику лицо Сасори меняется удивительно красноречиво, когда он всего лишь приподнимает бровь. Дейдара, кажется, крайне доволен полученной реакцией, и это так на него похоже.       — Ты художник? — спрашивает Итачи у Сасори, закрепив рожок на кофемашине.       — Нет, просто увлекаюсь в свободное время, — отвечает тот невозмутимо.       — Ха! Зато самомнения… — Дейдара скалится в улыбке.       — Не нуждаюсь в комментариях от автора фурри-порно.       То, что прошлый раз довело до состояния близкого к истерике, сегодня заставляет только шире улыбаться. Даже больше, Дейдара млеет, как от первого теплого солнца после долгой зимы.       Помещение наполняет горько-сладкий запах разогретого кофе.       Итачи вдруг ловит себя на подлой мысли, что, если у Дейдары появился новый интерес, то едва ли тот задержится у Кисаме в постели. Противно думать так о своем единственном друге, а еще противнее осознавать, что любой внутренний монолог неминуемо ведет к одному человеку.       За собственной рефлексией и шумом кофемашины он почти не вникает в чужой разговор и приходит в себя, только столкнувшись с Дейдарой взглядами.       — Ну, разве я не прав? — спрашивает тот и приходится признаться.       — Я не слушал.       — Тьфу, — Дейдара закатывает глаза. — Друг еще называется, ага.       Он терпеливо пересказывает предмет их нового спора, как будто невзначай вовлекая Итачи в беседу. И тот не сопротивляется, благодарный за любую возможность не думать.       С виду колкий и закрытый Сасори оказывается интересным собеседником, у которого по любому вопросу есть свое мнение. Он подкован в матчасти и легко рассуждает об искусстве, как классическом так и современном, подкрепляя свои слова примерами. Дейдара, хоть и спорит с ним, но смотрит с восторгом. Выцветшие за время прошлых отношений глаза снова горят, и это повод порадоваться. За него, не за себя — напоминает Итачи.       — Я буду вызывать такси, — сообщает Сасори по прошествии получаса. — Мне завтра к первой паре.       Он выглядит молодо, но, послушав его, Итачи предположил, что это иллюзия, созданная небольшим ростом и слишком мягкими чертами лица. Потому совсем не ожидает такого поворота.       — Я провожу, — Дейдара подрывается с места, но тут же уточняет, — и вернусь, ага.       — Ага, — эхом повторяет Итачи.       Расплатившись за кофе, Сасори снова коротко кивает.       — Был рад знакомству.       — Взаимно.       Повторно звонит колокольчик. Итачи остается в кофейне один, но сквозь витрину, как через экран, продолжает наблюдать. Улица пустует и, должно быть, происходящее не предназначено для посторонних глаз. Недолго еще эти двое болтают о чем-то, пока Сасори не кладет ладонь на затылок Дейдары, чтобы, наклонить к себе и поцеловать. Тот удивленно распахивает глаза, прежде чем прикрыть.       И это красиво настолько, что невольно хочется запечатлеть момент чужой близости. Фигуры, выхваченные из городского полумрака теплым светом вывески, контрастно смелые на фоне трепетности момента прикосновения, лица, отчего-то ставшие почти идеальными. Сангины здесь не хватит, нужна по меньшей мере акварель…       Итачи отворачивается.       Слышит, как смеется Дейдара, но больше смотрит.       К моменту его возвращения, Итачи без спешки готовит кофейню к скорому закрытию и ничем не выдает свое смятение. Он и сам устал от этих непрошенных и ненадежных эмоций. Потому заводит разговор первым, снова не о себе.       — Быстро ты начал новые отношения.       Не осуждение, просто констатация факта, которую Дейдара не сможет оставить без комментариев.       — Да нет у нас пока никаких отношений. Так, гуляем.       — А поцелуй?       — Это?.. это в первый раз так, — Дейдара щурится, и где-то в складках его мимики скользят довольство и смущение.       Непривычно видеть, как он не пытается форсировать события. Пусть Итачи и хочет знать почему, вопроса он избегает, чтобы не провоцировать Дейдару на необдуманные решения. Вместо этого спрашивает, просто для поддержания беседы.       — Он студент?       — Он? — Дейдара смеется. — Он препод.       Итачи коротко усмехается, осознав, насколько простой и очевидной оказалась его ошибка.       — У него там кандидатская и всякое такое, все серьезно, ага, — продолжает Дейдара увлеченно. — Я не понял, сколько ему, но, кажется, тридцатка уже есть.       — Что за специальность?       — Медицина, — отвечает Дейдара, но уже без интереса, а потом, качнувшись, будто стрелка метронома, наваливается локтями на столешницу. — Сделай еще кофе, а?       В его просьбе есть подвох, не может не быть. Итачи понял это по наигранной легкости движений, по прищуру и гаденькой ухмылке, но, не имея представления, где искать, ему не остается ничего, кроме как повернуться к кофемашине.       — С кленовым давай, хватит с меня сегодня экспериментов, ага.       Периферийным зрением Итачи видит, как Дейдара откидывает челку с лица, проверяет телефон и, улыбнувшись, спешно печатает ответ. Не возникает даже тени сомнений кому.       Чужое счастье умиротворяет.       Потому, наверное, Итачи теряет бдительность и оказывается удивительно безоружен перед следующим вопросом:       — Как успехи с Кисаме? Ты ведь не из-за него весь день оффлайн, м?       — Все в порядке, — отвечает Итачи ровно и вопреки своим же ожиданиям прибавляет. — Наверное.       — Наверное? — осторожно уточняет Дейдара.       Взяв фору, чтобы решить, хочет он быть откровенным или отмахнуться от своего невольного душеизлияния, Итачи взбивает молоко капучинатором и без спешки смешивает ингредиенты в брендированном стакане. Взгляд сосредоточен на собственных руках, уже привычно мелко подрагивающих от регулярного пьянства. Когда-то Итачи мечтал о таком треморе, при котором не сможет рисовать чисто физически. Даже в прошедшем времени эта мысль настолько абсурдная, что едва ли он поделится ей хоть с кем-нибудь.       Он поначалу так и собирается сказать — я хочу нарисовать его портрет сангиной. Дейдара точно поймет, почему это важно. Но слова застревают в горле, так болезненно, что, кажется, будто выйдут только с судорожными всхлипами и слезами. Потому приходится выбрать другую формулировку, ту, которая пусть и передаст смысл, но не вместит в себя всех эмоций и оттенков.       — У меня к нему чувства.       — Оо… хм, — тянет Дейдара, обнимая свой стакан ладонями. — Так это ж хорошо, нет? Я имею ввиду, мне показалось, ты ему тоже нравишься или около того.       — Это плохо, — отрезает Итачи холодно.       — Да чего плохого? Если ты к чему-то серьезному сейчас не готов, то взаимность ведь и не обязывает тебя сразу съезжаться и клясться в верности до последнего вздоха, ну.       — Дело не в этом.       — А в чем, блин, дело? — голос Дейдары звучит раздраженно.       — В том, что я не хочу делать свои проблемы — его проблемами. А он из тех, кто не умеет по-другому.       Ненадолго они замолкают, должно быть, взаимно ощутив, каким наэлектризованным становится воздух. Никому не нужен этот конфликт, но тема оказывается горячей настолько, что кажется еще пара фраз и останется ожог.       Итачи медленно глубоко выдыхает.       — Ты сам меня учил, когда что-то не так, открывать, блин, рот и говорить словами, — скалится Дейдара.       — Учил.       — Так свой совет себе посоветуй уже, а, — от негодования он взмахивает руками. — Я чего понять не могу. Ты специально, что ли, влезаешь в отношения, только если там есть какая-то залупа?       — Шисуи, — терпеливо напоминает Итачи, но в ответ ловит едкий взгляд.       — Он может и нормальный, но ты так-то с самого начала знал, что абсолютно ванильный, ну.       Ответить здесь нечего, потому что любое упоминание о том периоде жизни вызывает зуд под кожей, такой острый, что хочется разодрать себя ногтями и вытащить память о том, как Итачи предал доверие хорошего человека. Он собирается привести другой аргумент, но Дейдара предвосхищает, что может услышать.       — Только не надо говорить, что с Данзо все было хорошо, ага.       — Было, — настаивает Итачи.       — Тогда почему ты сбежал, м?       — Он собирался положить меня в психушку.       — И чего ты тогда словами с ним не поговорил?       Не подобрав ответ, который не будет окрашен злостью, Итачи толкает наверх откидную часть стойки и выходит из кофейни на улицу. Нетвердыми руками он достает пачку, щелкает зажигалкой, но все в пустую — огонек то не загорается, то гаснет раньше, чем сигарета начинает тлеть. Вышедший следом Дейдара недолго наблюдает за его попытками, прежде чем сложить ладони и прикрыть склоненное лицо Итачи от ветра.       Глубоко затянувшись, тот выталкивает дым между зубами и находит силы продолжить.       — Видишь. В этом проблема, — говорит он. — Во мне, не в них.       Сострадание во взгляде Дейдары колет больнее, чем уколола бы ярость или отвращение. Они, по крайней мере, были бы оправданными и заслуженными.       — Знаешь, — Дейдара поднимает взгляд и в его глазах отражаются огни вечерней улицы, — может, если ты перестанешь делать себе назло, то все внезапно станет нормальным, ага.       Не нужно никакой рефлексии, чтобы признать его правоту, пусть сил сказать это вслух и не хватает. Вот только у Итачи не было и нет чудесного рецепта, как начать поступать правильно. Он знает это. Знает это и Дейдара, наверное, именно поэтому, смахнув дым рукой, тянется к Итачи, чтобы обнять.       — Бесишь, — цедит он сквозь зубы где-то под ухом.

***

      Даже постаравшись, Итачи не вспомнит, как давно начал вставать с кровати только ради удовлетворения естественных потребностей и по приказу. Он знал бы это, если бы не потерял счет дням. Знал бы, если бы заметил момент, когда мир лишился цвета, свелся до минималистичной сепии чужой квартиры. Но проблема стала очевидной только с пониманием, что он больше не чувствует боли. Ему просто все равно.       Итачи одевается, когда Данзо говорит одеться, и раздевается, когда говорит раздеться. Впрочем, смысла в этом не больше, чем было бы, если бы тот молчал.       Дни он проводит лежа на диване с бутылкой, украденной из домашнего бара. Телевизор включен, но только потому что в тишине приходит последняя оставшаяся эмоция — отчаяние, такое острое, что опасения вызывает один вид окон и ножей.       Данзо поначалу пробовал пороть, пробовал делать вещи, которые должны быть болезненными или унизительными. Но они такими больше не были.       В очередной раз вернувшись домой с работы, он ничего не говорит, садится только на край дивана и упирается взглядом единственного глаза в телевизор. Данзо не смотрит, также как не смотрел и сам Итачи. Хотелось бы испытать перед ним стыд, но нет даже этого.       — Я много думал, — начинает он, не отрывая взгляд от картинки на экране. — Твое состояние уже перешло все пределы нормальности. Если ты не хочешь сам себе помочь, то я не вижу другого выхода, кроме как положить тебя в клинику.       В груди неприятно тянет, впервые за долгое время.       — Нет, — только и получается возразить.       — У тебя есть альтернативы?       — Найду.       Собственный голос слабый, удушливый. Совсем не тот, каким Итачи привык его слышать.       Данзо смотрит на него особенно мрачно.       — Ты несильно в этом преуспел, — говорит он, забирая из безвольных рук полупустую бутылку. — Даю тебе три дня, чтобы обдумать.       Когда он уходит, Итачи не провожает его взглядом. И не делает вообще ничего.       Понимание, что дальше, приходит легко. Не первый раз, но — Итачи уверен — точно в последний.