Портрет сангиной

      Как и во всем, что делает для себя, в своем доме Какузу не стремится ни отдать дань моде, ни подчеркнуть статус излишней роскошью. И все же это его место настолько, насколько это возможно, и каждая мелочь, вплоть до дверных ручек и посуды на кухне призвана напомнить об этом. В гостиной на стене коллекция фарфоровых масок ручной работы, в спальне написанная под заказ гравюра со связанной женщиной, а звукоизолированная комната для экшенов — как отдельное произведение искусства для любого, кто хотя бы по касательной находится в Теме.       Кисаме, который пусть оптимизировал квартиру, но так и не сменил ремонт после развода, любит бывать в этом доме. И отдельно гордится тем, что его работы призваны украшать пространство наравне с другими. Особенно в комнате для экшенов.       Натянув и закрепив верёвку собственного производства, он придирчиво осматривает распятого на столбе Хидана. Тот дёргается несколько раз, проверяя надёжность узлов, прежде чем заключить:       — Вроде ништяк.       Какузу не так благосклонен, оттого Хидана приходится распинать уже третий раз подряд. Но Кисаме не жалуется — личный урок от лучшего бондажиста в городе многого стоит. А тот ощупывает узлы, надавливает на стопу Хидана большим пальцем, прежде чем вынести вердикт.       — Сойдет.       — Польщен столь щедрым комплиментом, — беззлобно зубоскалит Кисаме в ответ.       Какузу чуть заметно тянет уголок рта в ухмылке, но почти сразу возвращает строгий вид.       — Дальше можешь импровизировать. Поза довольно комфортная, но я бы все равно не советовал фиксировать в ней дольше, чем на полчаса.       — Да ладно, — смеется Хидан. — Я бы вздремнул.       — Ты и в позе летучей мыши заснешь, — отмахивается Какузу. — Снимай его. По возможности не урони, он и так идиот.       — Эй!       Сам Кисаме не чувствует, что до конца удовлетворен результатом. Пусть ему в конечном итоге и удалось правильно распределить вес, найти баланс в силе натяжения, сделать конструкцию практичной и безопасной, он не уверен в том, что сможет повторить обвяз быстро и качественно. Честолюбиво хочется овладеть техникой в совершенстве, двигаться быстро, не делать ошибок, а после наслаждаться красотой и четкостью сделанных узлов.       Бледная кожа Хидана легко впечатывает в себя плетение веревки. Но Кисаме особо не беспокоится об этом, видя геометрические узоры от прошлых экшенов по всему его телу. И трудно не заметить больную красоту этих тонких витых линий всех оттенков красного в зависимости от степени давности. На их фоне затянувшиеся порезы на спине выглядят хаотично и грубо.       Оказавшись на свободе, тот пятерней зачесывает волосы, поводит плечами и растирает кожу на запястьях.       — Слушай, вроде даже не затекло особо ничего, — сообщает он, глянув снизу вверх.       — Премного благодарен за то, что одолжил свое тело для практики, —       Кисаме подает Хидану руку и помогает встать.       Тот смеется:       — Сдавать тело в аренду для всякого экстремального дерьма — моя работа.       С чувством приятной усталости Кисаме садится в одно из двух кресел на лоджии. Разумеется, удобное настолько, что из него не хочется вставать больше никогда.       Фасад дома повернут на запад и сползшее к горизонту солнце лижет кожу сквозь французские окна. Невольно Кисаме жмурится и улыбается теплу. Скоро придут первые холодные ветра и, если он хочет осуществить задуманное, то, ради чего сегодня обратился к Какузу, нужно поторопиться. Эта мысль вдохновляет и тревожит одновременно.       Какузу выходит на балкон с небольшим подносом в руках, опускает его на колченогий столик, расположившийся между кресел. В глиняных чашках чай со сложным переплетением запахов, в менажнице орехи и ягоды.       Устроившись в своем кресле, Какузу закуривает. Его сигареты, как и духи, пахнут вишней.       — Где ты собираешься брать дерево, чтобы делать подвес? — спрашивает он, словно догадываясь о чем Кисаме думал в его отсутствие.       — Пока что этот вопрос вызывает у меня больше всего затруднений.       Какузу задумчиво хмурится, прежде чем вытащить из бездонного кармана своих шаровар смартфон. Кисаме не отвлекает, пьет чай, ест орехи и только по вибрации в своем кармане догадывается, что искомое найдено.       — Это контакты моего знакомого. Он сдает довольно неплохой дом посуточно. Добраться без машины сложно, зато место уединенное. В будние так точно, — резюмирует Какузу, отложив смартфон. — Но имей ввиду, что мужик хоть и френдли, но ванильный, так что детали ему знать необязательно.       — Понял, — только и отвечает Кисаме, слишком восхищенный тем, как легко и изящно Какузу умеет решать любые вопросы.       На балконе появляется Хидан, успешно спрятавший следы веревки под просторным худи. Он щедро отхлебывает из чашки, что принес с собой, а затем ставит ее на стол и без спроса тащит сигарету из чужой пачки.       — Расселись тут, просто два феодала, блин, — смеется он, закуривая.       — Можем себе это позволить, — надышавшись чужого дыма, Кисаме и сам в шаге от того, чтобы присоединиться.       — Ты не очкуй главное, — обращается к нему Хидан. — Все у тебя нормально получается. Мне есть с чем сравнивать, — он легонько пихает Какузу коленом в бедро, и удивительно, но тот не возражает.       — Премного благодарен. А что, так заметно, что я нервничаю?       — Веревка не любит потные ладошки, — Хидан демонстрирует собственную ладонь. — Мелочь, конечно, но кролик точно заметит.       — Не преувеличивай, — одергивает его Какузу.       — Слышь, кто из нас тут кролик?       Тот в ответ только поднимает руки в сдающемся жесте, умудрившись даже это сделать с видом победителя. Сколько бы Кисаме ни хотел иметь столь непогрешимую уверенность в собственном авторитете, зависть здесь неуместное чувство. Слишком уж на разных уровнях они находятся. Какузу всегда знает, что ему нужно, и берет это без лишней рефлексии. На это можно равняться, но завидовать — это точно не про их с Кисаме взаимоотношения.       — Так, все, я поехал к Шикамару, — отчитывается Хидан.       — Когда вернешься?       — Надеюсь, не раньше завтрашнего.       Раздавив в пепельнице выкуренную лишь наполовину сигарету, Хидан вдруг целует Какузу в уголок рта.       — Не скучай, — скалится он.       Тот никак не реагирует на фамильярный жест, отвечает в своей обычной манере.       — Хоть отдохну от тебя, — но все же добавляет. — Напиши, как поедешь обратно.       — Ага, — тянет Хидан и салютирует Кисаме, — Бывай, — прежде чем покинуть балкон и оставить после себя белую чашку с Кумамоном и надписью «drink tea for the glory of Satan of course» . И то, насколько чужеродно криво склеенный принт и дешевый фаянс выглядят в интерьерах Какузу, подводит к удивительной мысли.       Кисаме выжидает минуту, пока не щелкнет замок входной двери, прежде чем проверить догадку.       — Вы съехались?       Какузу делает глоток чая, морщится и отвечает совершенно буднично.       — Мы обручились.       Результат превосходит все ожидания. Не знай Кисаме Какузу так хорошо, он бы счел сказанное шуткой. С другой стороны, он удивлен именно потому что знает Какузу настолько хорошо. И мысль о том, что он мало того, что пустил кого-то в свое личное пространство, так еще и связал жизнь с парнем, даже будучи озвученной, не звучит правдоподобно.       — Прошу прощения… я могу полюбопытствовать, как это произошло?       Какузу ухмыляется, но очень быстро его лицо окрашивается мрачным выражением задумчивости.       — Думаю, у каждого человека, который способен прогнозировать свою жизнь дальше, чем на пять минут, должен наступить момент, когда он задается вопросом, кого хотел бы видеть рядом с собой в реанимации.       Какузу не изменяет себе даже здесь, выдав ответ куда более прагматичный, чем простое «люблю». Впрочем, как Тематики, они оба понимают, чем нет формы любви более искренней, чем готовность передать кому-то ответственность за свою жизнь.       — И как вы планируете провернуть это с юридической точки зрения?       — С юридической точки зрения нам хватит и официального партнерства.       — Вот оно что… — Кисаме опускает взгляд, против всякой логики почувствовав, как тянет в груди.       — Только держи язык за зубами.       — Об этом можешь не беспокоится, — волевым усилием Кисаме вырывает себя из вязкой жижи собственных переживаний, улыбается и постепенно его радость становится искренней.

***

      Слышать голос Саске в динамике оказывается куда спокойнее, чем вживую. Не нужно следить за чужим лицом и контролировать свое, можно прямо в процессе курить и прикладываться к бутылке. Главное не перейти ту меру, где не просто притупляется тревога, а сознание начинается терять ясность.       — То есть, ты поступил на дизайн по собственному желанию? — переспрашивает Итачи то, что его больше всего волнует.       — Да, — повторяет Саске из динамика. — Ты же знаешь, я всегда был предоставлен сам себе. Так что особо никто не давил.       — Ясно, — Итачи старается говорить спокойно, но, видимо, его яд оказывается едким настолько, что просачивается даже сквозь микрофон.       — Слушай… отец правда сильно изменился за это время, многое пересмотрел в жизни. Ты не обязан его прощать, но хотя бы выслушай.       — Нет, — только и чеканит Итачи, делает особо крупный глоток из бутылки. Это чуть усмиряет злость и он все же добавляет. — По крайней мере, не сейчас.       Смартфон сигналит о новом сообщении, но Итачи не торопится его проверять.       — Хорошо. Просто подумай об этом, — Саске отступает, но явно дает понять, что тема себя не исчерпала.       Недолго они оба молчат. Итачи наблюдает подернутый дымом потолок собственной конуры. Мысль об окончании разговора вызывает не то отчаяние, не то облегчение.       Саске, судя по всему, в своих чувствах разобрался куда лучше.       — Итачи…       — Что?       — Расскажи, как ты вообще. Где живешь, чем занимаешься?       Сложно сказать, какая перспектива больше вызывает отвращения к себе — соврать или сказать правду. И то, и другое ощущается убого.       — Работаю, комнату снимаю… — он не сильно надеется, что настолько скомканный ответ может быть исчерпывающим. Прикладывается к бутылке, закуривает уже в который раз.       — А тот парень… Дейдара… вы еще вместе?       Невольно Итачи усмехается от смеси удивления и облегчения.       — Мы друзья и никогда не встречались.       — А… — Саске замолкает. — Я всегда думал, что он педик… в смысле, гей.       Его неловкие попытки быть толерантным вызывают умиление, будто к ребенку, говорящему на взрослые темы.       — Если двое не гетеро мужчин общаются, это не значит, что они в отношениях.       — Я не идиот, — вспыхивает Саске, но быстро возвращается к допросу. — Так… у тебя кто-то есть?       — Нет. Не совсем.       — В смысле?       — Есть один человек, но мы не в отношениях.       Говорить об этом с Саске по меньшей мере странно. Перед глазами до сих пор стоит образ мальчишки с нелепо пухлыми щеками, который вечно хочет получить больше, чем это уместно. Итачи улыбается, но вместе с тем напоминает себе, что разговаривает со взрослым парнем, вполне способным понять сложность некоторых вещей.       — Ты имеешь в виду, что у тебя там безответно? — осторожно уточняет Саске, явно испытывая сложность с подбором слов.       — Он мне симпатичен, но у нас что-то вроде дружбы с привилегиями.       — А…       Саске замолкает растерянно. Кажется, он хоть и вырос, а от привычки брать больше, чем может унести, так и не избавился. Приходится прийти на помощь встречным вопросом.       — А как у тебя, есть девушка?       — Ага, — отвечает Саске без тени интереса. — Но все тоже не особо серьезно. Я ей нравлюсь, она мне… ну, не так сильно.       — Тогда зачем тебе эти отношения?       — Не знаю. Она красивая.       Вместе с алкоголем Итачи проглатывает желание нравоучительно объяснить брату, в чем тот не прав. Саске не просил совета, не приглашал на свою территорию и лучшее, что можно сделать, это просто принять то, каким человеком он растет.       — Слушай… — его голос звучит слабее.       — Что?       — Как думаешь, плохо, если я вдруг окажусь таким же, как ты?       Смысл вопроса доходит с запозданием. Вместе с тем, как холодеют руки, хочется почти криком ответить — да, да, однозначно плохо. Это будет честно по отношению к себе, но не к Саске. Быть геем — это не значит, что отец изобьет тебя, не значит, что учитель рисования будет лапать тебя в подсобке, не значит, что лучшему другу придется соскребать тебя с асфальта в богом забытом районе.       Итачи снова пьет, так, что чуть не давится.       — Ты в порядке? — встревоженно спрашивает Саске, должно быть, испуганный кашлем.       — Да, прости… — Итачи утирает лицо. — Ты уверен? Насчет своей ориентации?       — Нет, не уверен. Поэтому и спрашиваю.       — Ясно. Для тебя в этом нет ничего плохого. Для родителей — думаю, да. Но главное, что ты должен помнить: эту жизнь жить тебе. Для себя, не для них.       Саске отвечает не сразу, но от сказанного в груди теплее, чем от алкоголя:       — Спасибо.       Недолго они оба молчат, но сейчас это кажется уместным. Итачи растягивается на матрасе — его мысли до сих пор ясные, но тело подводит от выпитого. Хочется снова закурить, но нет сил искать пачку.       — Когда мы встретимся? — вдруг спрашивает Саске.       У Итачи нет ответа на этот вопрос. Саске не нужно знать, кем стал его брат. А он узнает, точно узнает, если сможет всматриваться в лицо напротив дольше пяти минут.       — Пока не знаю. Я напишу, как появится возможность.       — Ладно… — Саске не спорит, хотя явно разочарован. — Я к друзьям хотел съездить. Пойду собираться.       — Хорошо. Удачи. И спасибо, что позвонил.       — Ага. А тебе, что ответил, — голос Саске теплеет и это последнее, что Итачи слышит, прежде чем с той стороны кладут трубку.       Улыбка на собственном лице медленно истлевает.       Потолок крутится над головой и, спустив руку с матраса, Итачи прижимает ладонь к прохладному линолеуму в попытке заземлиться. Иногда это помогает, но куда реже, чем хотелось бы.       Совершенно несвоевременное он вспоминает о сообщении, что получил во время разговора, но так и не прочел. Там может быть как очередной мем от Дейдары, так и сообщение от начальника, которое требует срочного ответа. Хочет того Итачи или нет, но ему приходится перевернуться на бок и снова взять в руки телефон.             ksm: Привет. Надеюсь, это не слишком навязчиво с моей стороны, но я хотел бы пригласить тебя на денек загород. По поводу денег не беспокойся — я возьму всю организацию на себя. Если согласен, будь добр, напиши, когда ты свободен.       Несколько раз перечитав сообщение, Итачи бездумно клацает кнопку отключения экрана. Разумеется, идея провести день с Кисаме звучит хорошо. Не нравится в ней снова быть тем, за кого платят. А еще больше не нравится делать еще один шаг навстречу, потому что, чем ближе они находятся, тем скорее наступит финал их истории.       Взгляд касается почти пустой бутылки, которую когда-нибудь не получится спрятать.       И только собравшись с мыслями, чтобы сочинить вежливый отказ, Итачи натыкается лбом на удивительно правильный вопрос — не продиктовано ли это решение желанием поступать самому себе назло?       Рука тянется к бутылке, но Итачи останавливает себя. Противно настолько, что хочется только пойти в ванную и, сунув два пальца в горло, стать хоть немного лучше.       Пока голова снова не помутилась и ненадежный разум не нашел убедительных причин для отказа, Итачи пишет, в какие даты свободен, и, не задумываясь, отправляет.

***

      В барахолке царит та особенная атмосфера старого, захламленного, но удивительно уютного дома. На тесных полках ютится посуда и декоративная утварь. Куклы-талисманы, глиняные чайники, фарфоровые пиалы, настолько тонкие, что пропускают сквозь себя свет. Под потолком позвякивают колокольчики, на стенах красуются веера, а в подставке — бумажные зонтики. В этом изобилии взгляд цепляется за все сразу и ни за что конкретное.       Кое-как оторвав себя от прилавка, Кисаме пробирается в дальнюю часть зала, где некогда драгоценные кимоно продаются за бесценок. Старушка-продавщица, потягивая чай, не лезет к нему с вопросами и советами, за что Кисаме особо благодарен. У него нет сложностей с выбором цвета — разумеется, красный. Дальше он ориентируется на ощупь — касается ткани пальцами, мнет между подушечек, прикидывая, как она будет к телу. Ему нужна мягкая, но та, что даст красивые складки — слишком долгая подготовка предшествовала грядущей поездке, чтобы не хотеть сделать все идеально.       Лучшим вариантом оказывается алая юката с минималистичным рисунком облаков в черно-белой гамме. Сняв ее с вешалки, Кисаме придирчиво осматривает наряд на предмет целостности швов и отсутствия дырок.       — Не переживайте, ей точно понравится, — скрипит сбоку подернутый старостью голос продавщицы.       Оглянувшись, Кисаме видит помолодевшее от улыбки лицо.       Расплатившись и спрятав покупку в рюкзак, трепетно, как великую ценность, Кисаме выходит из лавки.       Теплое чувство в груди угасает медленно, но куда быстрее, чем хотелось бы. На смену приходит прохлада от принятия того факта, что барахолка встретилась ему случайно, а настоящий пункт назначения все ещё впереди.       Впервые за долгие годы Кисаме страшно.       Он не стал предупреждать о визите, хоть и сам счел такое решение малодушным. Испугался отказа или молчания в ответ, а, быть может, потерять надежду, что никто не откроет дверь и, постояв несколько минут на лестничной клетке, он сможет сказать, что сделал все возможное, и уйти.       Мэй не стала задавать слишком много вопросов, фраза «мне нужно с ним поговорить» вполне устроила ее в качестве объяснения. Адрес, что она дала, принадлежит потрепанной трехэтажке на окраине района Кири.       На ватных ногах Кисаме поднимается по внешней лестнице на второй этаж, проходит мимо одинаковых дверей, пока не замирает у нужной. Кажется, что кнопка звонка способна разделить жизнь на до и после, оттого так страшно поднять руку и нажать.       Там, за дверью, придушено играет музыка, а, значит, надеяться не на что. Разве что на то, что Мангетсу, припав к дверному глазку, решит не открывать. Из мстительной неприязни или потому что вовсе не узнает за татуировками и крашенными волосами, призванными спрятать под собой того прошлого Кисаме, податливого, безвольного и готового прощать все за один тот факт, что его выбрали.       Кисаме злится, а потому нажимает чертов звонок.       Недолго еще музыка играет, прежде чем затихнуть. Шаги, щелчки замка и наконец спустя долгие годы Кисаме снова видит Мангетсу. Видит, но как будто бы не узнает. Тот тощий, болезненный и удивительно… обычный. Некогда белые волосы отросли, глаза темные без линз, тело скрыто под безразмерной толстовкой.       Тень осознания на его лице ставится отчетливее с каждой секундой. Наконец Мангетсу скрещивает руки на груди.       — Кисаме, — он не уточняет, ставит перед фактом, что узнал.       — Привет.       — Зачем пришел?       — Поговорить.       Мангетсу отступает на шаг, давая понять, что разрешает войти.       — Ну, давай поговорим.       Квартира выглядит также болезненно, как и он сам — задернутые шторы, заставленные пакетами с мусором углы, пустые бутылки и пропитавший все, до последней нитки, запах табака. В комнате Мангетсу кидает несвежее покрывало поверх сбитого постельного белья, а сам занимает место на компьютерном кресле. Кисаме садится, облокачивается на колени и никак не может перестать мять свои потные ладони.       Мангетсу спокоен, не сказать бы безразличен. Глядя на него, кажется, что если он сейчас скажет «на колени», Кисаме не сможет ослушаться. Но вместо этого он спрашивает:       — Как адрес узнал?       — У нас ведь остались общие знакомые.       Не отвечает, смотрит выжидающе и все же в том, как Мангетсу стягивает края толстовки, пряча выступающие под ключицами ребра, можно разглядеть беспокойство.       — Плохо выглядишь, — зачем-то говорит Кисаме и получает косую усмешку.       — За этим пришел, что ли?       — Нет. Как я уже сказал, хочу поговорить.       — Начинай. Я жду.       Язык неприятно липнет к небу и все заготовленные заранее слова теряются. Только сейчас становится очевидно, что правильных слов здесь нет и быть не может.       — Мне жаль, что мы с тобой так расстались. Не пойми меня неправильно, я ничего от тебя не хочу, просто закрыть эту историю как-то по-человечески.       — Гонишь, — отрезает Мангетсу. — Ты как раз-таки хочешь от меня, чтобы я тебя простил. Это тебе нужно, не мне.       Поначалу Кисаме хочет признать, что в этом есть зерно истины, но спотыкается о слово, что не сразу заметил.       — Простил? — переспрашивает он. — Ты меня простил?       Мангетсу снова выгибает бровь, словно разговаривает с идиотом об очевидных вещах.       — Позволь поинтересоваться, за что я должен просить у тебя прощения.       — За что? — Мангетсу фыркает в усмешке. — Мне правда нужно тебе это объяснять?       Кисаме не сразу замечает ту злость, что в нем поднялась. Но в ней силы куда больше, чем в страхе, и это помогает чувствовать пол под ногами.       — Будь добр.       Рывком Мангетсу подкатывает кресло ближе и, упершись локтями в колени, зеркально повторяет позу Кисаме. Их лица оказываются некомфортно близко. Даже можно ощутить запах сигарет, отравивший его дыхание.       — Ты ни разу не попытался даже поговорить со мной о том, что тебе не так. А потом объявил себя жертвой и бросил меня в тот момент, когда был больше всего нужен.       Внутри все обрывается. Есть ощущение, что Мангетсу не прав, есть сотня аргументов, подтверждающих это, но ни один из них не получается оформить в законченное предложение.       — Ты запретил мне возражать… — только и удается выдавить.       — А ты согласился.       Наступает тишина, одна из самых страшных, что Кисаме доводилось слышать. Густая, удушливая, которую хочется содрать, как ошейник с горла.       — Мангетсу… — голос подводит. — Ты поставил мне условие и я его выполнил.       — И чего ради ты сейчас тогда приперся?       — Я не знаю, — сдается Кисаме. — Наверное, хотел убедиться, что ты меня отпустил.       Мангетсу распрямляет спину, вскидывает голову, уже не стесняясь своего мумифицированного заживо тела. И Кисаме видит в нем того самого, которого когда-то безропотно слушался во всем. Страшного и нереального.       — Я тебя не отпускаю. Делай с этим, что хочешь, — говорит он ровно.       Ладони снова мокнут. Приказа не было, но что-то внутри требует встать на колени и попросить прощения, умолять снова калечить и унижать, клясться никогда больше не отступать от условий соглашения. Лишь бы только быть рядом. И от этого желания бросает в жар и в холод.       А потом с удивительной легкостью приходит осознание, что Мангетсу не тот человек, кого Кисаме хотел бы видеть рядом с собой в реанимации. И никогда им не был. Все, что между ними происходило, просто наваждение, способ выразить не пережитую вовремя максималистскую ненависть к себе и к этому миру.       Кисаме уверен, что свою ненависть он уже пережил.       — Как пожелаешь, — он улыбается и достает из кармана кожанки обрезок цепи с закрепленным замком. — Это, кажется, твое.       Положив ошейник на покрывало, Кисаме встает. Ответа нет, но он и не нужен.       — Спасибо за уделенное время.       Мангетсу не поднимается, чтобы закрыть за ним дверь. На улице Кисаме как никогда жалеет, что бросил курить.       Ему странно, немного пусто, но это необходимая пустота, оставшаяся ровно в том месте, что раньше занимали ошибки прошлого.       Прямо сейчас нет сил думать, анализировать, делать выводы. Сил хватает только идти туда, где, как Кисаме кажется, находится его дом.