Плоть и Кость [Flash and bones]

      Воздух сгущается. Маленькие бусины пота стекают по моим спутанным черным волосам, пока каждая рука в быстрой последовательности выстреливает поршнем по красной кожаной боксерской груше. Шум наполняет едва открытый боксерский клуб. Эхо отражается от стен и звучит как стук дождя по спокойной озерной глади. Однако то, что привело меня сюда, никогда не было спокойным.              Это то столкновение, чистый удар и высвобождение энергии, необходимые мне в конце дня, чтобы пережить предстоящую темную ночь, зловеще нависающую надо мной в эти часы. Такие ночи до краев наполнены сновидениями о матери, образующими сцены кораблей, плывущих по изменчивому красному морю, каждый из которых медленно поднимается на колоссальные белые стены.              Я не могу не думать о ее рассказах – многочисленных историях о великих легендарных воинах, побеждающих могучих зверей, в десятки раз превышающих их самих. Я сидел у нее на коленях, завороженно смотрел и ловил каждое ее слово. Ее развеваемые серебристые волосы падали мне на лицо и щекотали нос, в то время как огонь заставлял плясать рассеиваемые тени на парапете цвета лесной зелени. Эти сновидения все еще окутывают меня, когда я наношу удар за ударом по раскачивающейся груше, которая теперь угрожает сорааться с крепления.              Это приятные ощущения. Напряжение. Высвобождение. Мои руки, покрытые шрамами от порезов, похожих на каналы, до самых запястий, аккуратно обернуты черными боксерскими бинтами, в попытках сдержать нарастающую во мне ярость. Каждый вздох причиняет боль, когда я наклоняюсь, чтобы увернуться от своей тени; черно-синие синяки, усеивающие мои ребра и торс, красноречиво отражаются в зеркале рядом со мной. Чувствую как кожа натягивается на мышцы, кричащие в агонии. Я сильнее бью мешок. Он визжит от удара о деревянную платформу. Я не обращаю внимания на его отчаяние, мое собственное — всепоглощающе.              Я представляю, что вижу лицо отца в мешке с песком, фантазируя о том дне, когда снова смогу увидеть его шокированным. Вспоминаю тот взгляд, полный недоумения, когда я наконец выстоял под ураганом его кулаков и крики: «Ублюдок, ты мне не сын!»              Мне было пятнадцать. Я свернулся лежа на кухонной плитке, а моя бедная мать лежала на деревянном полу, и из ее сломанного носа капала кровь. Тогда я почувствовал нарастающий жар посреди моей души. Этот жар выжидал, жаждал высвободиться с какой-то огромной силой, как чудесное исцеление, почти божественное вмешательство в момент когда кто-то умирает, и эта грубая физическая сила развивалась с тех пор, как я себя помню. На том полу я и узнал, что могу не только вынести множество боли, но и перенести ее, если просто отпустить.              Поднимаясь, я получал удар за ударом по лицу, животу и почкам, пока мой отец прикладывал вдвое больше усилий. Электрический импульс от шара света в моей груди пронзил мои руки и кулаки, когда я позволил силе и контролю течь через меня. Я потерял сознание, все, что я помню, это звук разбивающихся окон на кухне и вид моего отца на земле в десяти футах от того места, где я ударил его прямо в челюсть. Я почти почувствовал молнию в своей руке, когда мои кулаки разжались, обнажая его потрясенное и окровавленное лицо. Лицо, которое я теперь вижу в быстро разрывающейся боксерской груше, которая снова скрипит.              Я бью сильнее. И сильнее.              И с тех пор ежедневно, как я встречаюсь со своим отражением в витринах магазинов или в зеркале этого боксерского клуба, глядя в собственные голубые глаза из-под черных волос, я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом: кто я на самом деле. Я совсем не похож на своего отца. У меня черные спутанные волосы, тогда как у него зачесаны назад рыжеватые кудри, у меня голубые глаза, а у него — карие и, обычно немного покрасневшие, из-за бухла. Он ростом 170 сантиметров, а я — 185 сантиметров, и он худощавый, а я хорошо сложен. Его тело было деформировано и доработано за десятилетия службы; я, походу, родился с хорошо сбалансированным телом, над которым никогда не приходилось работать, пока я рос, чтобы получить такой результат. У нас обоих была склонность ввязываться в драки всякий раз, когда наше эго было хотя бы слегка задето, и там, где он оставлял синяки, я их получал, пусть и ненадолго. Он никогда не учил меня драться, я научился давать сдачи только тогда, когда думал, что умру под его ударами.              Эта сила во мне никогда не исчезала, я только научился, как с ней обращаться, как сдерживать ее с помощью деликатных черных полос, обвивающих обе руки.              Я выучил, что даже при ударе собственной рукой синяков не останется; порезы заживут в течение нескольких часов, а сон, который казалось должен был быть вечностью, длился всего несколько часов, прежде чем я просыпался с тошнотой. То, как я выжил – это почти знак свыше, словно Ахиллес, погруженный в реку Стикс теплыми объятиями Фетиды. Может, эта пустая черная река благословит меня, а может, меня поразит стрелой в пятку прекрасный Парис, жалящий, как множество ножей, вонзившихся в мою израненную спину.              Я чувствую нарастающую силу, излучаемую энергию на месте сердца, и хотя мне всего двадцать пять, я чувствую, что уже прожил целую жизнь.              Эта энергия эхом разносится по моим рукам с каждым ударом, набирающим полную скорость, пока я теряюсь в воспоминаниях. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду эта энергия кричит мне, чтобы я уступил, позволил ей взять верх. Этот зов исходит издалека, из воспоминаний, которые я не помню, чтобы получал, чтобы я реагировал на имена, которые я не узнаю, кроме одного, потому что там, в самой глубине собственной души, я чувствую мать, просящую меня навестить ее далеко за пределами.              Каждый раз, когда я проверяю свои лимиты, каждый раз, когда оказываюсь вне безопасности, она словно в центре, манит меня к забвению, но это оборачивается неудачей – всегда. Во снах я слышу, как другие жаждут передать мне послание, толкая в попытках, прокладывая путь когтями к открытию пророчества, находящемуся далеко за пределами моего разума, прежде чем исчезнуть под волнами криков и гипнотическим призывом моей одетой в белое матери.              Каждую ночь она взывает меня песнью присоединиться к ней, отражая натиск посланников. Вечность тьмы, колесо времени, прикованное к вездесущей пустоте, приводящее в восторг своим бесконечным вращением тех из нас, кому не повезло быть привязанными к нему. По ночам это приближается, словно заряженный дробовик, и я просыпаюсь раньше, чем успевают нажать на спусковой крючок. Я часто выбегаю на балкон и, когда смотрю на звезды, чувствую, как эта пустота отпускает. Пот с моей густой черной челки стекает по изорванной майке, прежде чем я разрываю это пронизывающее чувство, отбрасывая его рваной формой, слетающей вниз, на тротуар.              Даже в миг, пока мой разум блуждает в великих космических мирах, где Орион раскрывает мне свои объятия из этой маленькой синей точки, я наблюдаю и прожигаю время. Я буду сидеть без сна, изолированный невидимой силой, пролегающей в моей груди, ежедневно и курить ночи напролет. Я каждую ночь выпиваю из бутылки страданий пойло, напоминающее сироп от кашля; «Красная роза» отсекает ментальную грань, на которой я так опасно балансирую.              С силой урагана я бью мешок последним громовым ударом, растрескивая швы. Тут же песок высыпается на мои залатанные кеды.              — Блядь.              Дверь кабинета Гора открывается и быстро закрывается, пока я восстанавливаю самообладание и задерживаю дыхание, чтобы замедлить его; ненадолго я позволил воспоминаниям нахлынуть вновь.              Я оказался брошен матерью в пятнадцать, когда она уехала в Вирджинию, лишь кратко попрощавшись через окно машины однажды днем в среду, когда я шел домой из школы. Мой отец уехал вскоре после нее на своем синем пикапе. Они оба погибли той ночью, почти десять лет назад. Мой дядя Гор позаботился обо мне тогда и присматривает за мной сейчас. С тех пор пролилось слишком мало слез, но почти каждую ночь их прерывают звуки криков.              Предполагалось, что бокс поможет. И он действительно помогал. Этот глубокий, приглушенный свет, едва заполняющий маленькую комнату, каким-то образом наполняет меня чувством комфорта. Это пространство, где я мог реагировать на воспоминания, на кошмары и сны, выплескивая свой гнев и страх глубоко в боксерские груши. Я бы предпочел выместить это здесь, на людях, подготовленных к бою, чем на себе или других, кто не готов.              Мне нужно пройтись. Глядя в зеркало в полный рост, тяжело дыша, я вижу человека, который глубоко потерян не только в своем теле, но и в своем собственном мире. Надев джоггеры и черную толстовку, я оставляю разбитый мешок с песком на месте, где раньше падало так много людей, и выхожу в холодный северо-восточный воздух кампуса Университета Мискатоник.