Часть 9
7 декабря 2023 г., 13:21
Я спрыгиваю с четвертого ряда трибун, поднимая пыль с земли, приземляясь с громким стуком.
Дядя обходит меня с раздражением и идет мимо трибуны по грунтовой тропинке к границе леса. За серебристыми сиденьями тренировочного поля Фурий раскинулся лес Бохнера.
Он простирается вглубь самого штата, прерываясь только на территории нескольких общественных парков, разбросанных по периметру.
К парку Ховард-Филипс ведут несколько выстланных дорожек. Деревья здесь старые, высокие и растут очень близко друг к другу.
Нас учили, что они росли за тысячу лет до нас и будут здесь еще тысячи лет после того, как все мы оставим этот мир. Я не могу не замереть перед их титанической силой, глядя на их ветви-длани, которые, кажется, тянутся к Олимпу, высоко над серебряными облаками, покрываемые ослепительными лучами Аполлона.
Войти сюда было все равно, что переступить порог прохладного темного дома. Ветви образуют навес из искривленной коры и опадающих листьев, в любой момент грозящих сорваться кучей при следующем сильном порыве ветра. Красота, перемешанных вместе, оттенков оранжевого и красного, павшая у подножия сменяющихся деревьев, на несколько минут приковывает мое внимание. Проходя под изогнутыми ветвями, мои ноги бессознательно двигаются и сворачивают по единственной тропе. Каждый раз, когда мы гуляем здесь, мне кажется, что время, необходимое для достижения пункта назначения, меняется.
Это небольшой парк; он не мог быть большим. На самом деле казалось, что он остался здесь только по милости леса, поглотившего почти все вокруг — леса, угрожавшего захватить каждое здание в округе Мискатоник. Протянувшаяся почти на две мили вокруг мелкого искусственного озера, беговая тропа практически не посещаема, в то время как мы с Гором двигаемся влево и начинаем петлять вокруг голубой воды.
— Мне это напоминает питона, — обращается дядя к небу.
Мимо нас проносится небольшая группа бегунов. После них наступает мертвая тишина.
Вот уже десять лет, как мы ходим этим маршрутом. С тех пор, как дядя перевез нас сюда после смерти моей матери, он гулял здесь как минимум раз в день. Дождь, град, снег или солнце — неважно, он всегда выходил на улицу в своей огромной куртке из шкуры бурого медведя, настоящей, как он утверждал, взятой во время боя в Швабском Шварцвальде.
Взгляды непрерывно мечутся, пока его голос гремит сквозь деревья. Его громкий смех мог заставить многих птиц выпархнуть из крон деревьев в поисках укрытия.
Мы сворачиваем и проходим мимо пожилой женщины в красивом струящемся фиолетовом платье с серебристыми волосами, украшенными золотыми подвесками, где она сидит и кормит уток, нетерпеливо ждущих ее прибытия ежедневно. Внезапная мысль приходит мне в голову, но лишь на долю секунды. Она кажется далекой, недостижимой; как будто сама идея об этом была послана откуда-то из глубины.
Леди в фиолетовом. Фиолетовый.
Она поворачивается ко мне, когда эта мысль проносится в моем сознании. Ее протянутая рука застывает на месте, а маленькие уточки соперничают за падающие крошки.
Наши взгляды встречаются на долю секунды.
— Кто ты?
Голос кажется таким далеким.
Оглядываясь назад, когда мы проходим мимо, я вижу, как ее застывшая фигура возвращается в движение.
Рядом со мной раздается голос дяди Гора:
— А тебе не напоминает, мальчик?
Я качаю головой, позволяя навязчивым мыслям вернуться в свои обители. Закрыв глаза, я спотыкаюсь о камень, но прежде чем успеваю упасть, Гор хватает меня под грудь, чтобы удержать. Он разворачивает меня к себе и смотрит вниз. При росте семь футов он возвышается над большинством людей.
Я хочу рассказать ему о Сэме, но другие мысли уже начали поднимать свои уродливые головы.
Я смотрю вниз, чтобы не встретиться с ним глазами. Его лазурный взгляд, пронзающий всех вокруг, словно стрела в сердце, устремляется вниз к моему затылку. Его голос низкий, глубокий и успокаивающий:
— Ты же помнишь? Историю о питоне, которую тебе рассказывала мать?
«Храбрый Пиан поразил ужасного змея, похитившего его мать, тысячей золотых стрел, пущенных из могучего лука. Питон сжался в ужасе, отпуская и оракула, и мать Аполлона. Великий зверь никогда больше не предскажет будущего. Аполлон — тот, кто одержал победу над этим огромным питоном, обвивавшем прекрасное синее море — теперь был защитником Оракула и мог заглядывать в будущее, всегда присматривая за своей матерью. Тебе понравилась эта история, мой птенчик?»
Я смотрю в океан ее глаз, ее густые серебристые волосы ниспадают мне на плечи, когда она мягко поднимает меня на свое колено. Крики отца постепенно сменяются непрерывным храпом, позволяя оставаться на кухне только мне и маме.
Я открываю глаза и вижу грязь, наблюдая, как мои черные ботинки просеивают камни:
— Да, конечно. Аполлон спас свою мать от гигантской змеи.
С тяжелым вздохом он поворачивается и продолжает идти:
— Это был не просто гигантский змей, Макс; изначально он был защитником Дельфийского Оракула до того, как Аполлон пришел заявить о своем естественном праве и отомстить за страдания матери, обрушенные на нее Герой. Ее всегда поливают клеветой, но она делает то, что справедливо. Это не было тем, чего хотел питон. Он считал, что выполняет волю титанов — потомков существ с сотворения. Было много змей, охранявших вещий камень, но величайшим из них был Дельфийский оракул, его предсказания исходили из самого центра Земли, того самого клочка суши, на котором Гера запретила матери Аполлона рожать. Но Аполлон видел свою судьбу и знал, что борьба будет трудной, почти невозможной, и что смириться с этим означало смириться со своей матерью и действиями, приведшими ее в то плачевное состояние, в котором она находилась. Внутри этих золотых крыльев он нашел свое сердце и принял свою судьбу спокойно, так же, как мы здесь сейчас.
Гор останавливается перед одним из поворотов и вытаскивает огромную руку из-под куртки, отбрасывая черную тень на камень и землю.
— Однако дело не в том, что он смирился со своей судьбой, парень, — он глубоко вдыхает, позволяя своей бочкообразной груди приподняться на холодном воздухе, прежде чем сделать протяжный, тяжелый выдох. — Не пойми меня неправильно, он знал свою силу, знал свою мощь и решил испытать судьбу.
Он поворачивается и улыбается мне, а я, как испуганный ребенок, отвожу взгляд. Его голос раздается низким гулом:
— Помнишь, чем все закончилось, Макс? Как Аполлон сосредоточил свои силы, свою ярость и свирепость, дарованную богами, и поразил змея сотней золотых стрел? Что он сделал, когда наконец схватил его за горло и вырвал, стекающую с клыков, власть над судьбой.
Пристальный взгляд дяди проникает сквозь мой полированный набор металлических ментальных барьеров, которые я выковывал на протяжении всего своего прошлого.
У меня заплетается язык, а далекие воспоминания мелькают в голове длинными отрывками. Я чувствую, как руки тянутся вверх и медленно снимают зеленую шапку Мискатоник, позволяя высвободиться угольно-черной челке и локонам на солнечный свет.
Мысли о серебристых волосах моей матери кружатся в голове:
«Я купила для нас мороженое на местной ярмарке».
Свет, запах сахара на жареном хлебе, ее сильная рука сжимает мою. За этим воспоминанием быстро следует нежелательное прибытие хора криков, хлопков, пока, наконец, в глубине моего сознания не раздается далекий выстрел. Сотни золотых стрел, выпущенных вдаль, бьют мне в спину.
— Твои сны. Они стали хуже, да? — его голос разрывает воспоминания, когда я открываю глаза, глядя на озеро — это священное место, обвитое бесконечной рощей деревьев и их стражей.
Мои руки сжаты в кулаки, шрамы сильно зудят под повязками.
Следую ли я нежному голосу матери, говорящей мне, умоляющей не снимать черные повязки, укрыться и подойти к ней на свет? Мы оба знаем, что шрамы чешутся именно по этой причине, из-за моих попыток наконец связаться с ней.
Мое одолженное время захвачено ею; Интересно, чьи жизни отняты ради моей? Жизни, призванные удовлетворить вечно жадного Танатоса.
И все же другой властный голос издалека, из глубокой тьмы, шепчет, чтобы я снял повязки и позволил им, этим сущностям внутри меня, вырваться на свободу. Они умоляют выпустить молнии.
Голос Гора прерывает тяжелые мысли, затуманивающие мой разум:
— Это понятно по кругам у тебя под глазами и дыму, исходящему от твоей куртки каждый раз, когда мы прогуливаемся. По тому, как твои кулаки сжимаются сильнее каждый раз, когда я упоминаю вскользь ее саму или ее имя.
Остановившись, чтобы посмотреть на мерцающие отражения озера, я думаю о гигантской змее, обвившейся вокруг Лето, душившей ее, пока руки сына не освободили ее.
Его хватка. Две крепкие руки сплелись, сжались, оставляя иссиня-черные всполохи на ее шее.
Закрывая глаза, я делаю глубокий вдох. Я чувствую, как присутствие моего дяди нависает тяжелой тенью.
Мой голос – шепот на легком ветру:
— Да, стали, но… Я едва смог сдержаться на вечеринке той ночью, мне пришлось, блядь, бороться изо всех сил, чтобы не выпустить это на свободу, чем бы это ни было. Что бы она мне не да…
— Не надо, мальчик. Это не ее вина, — отвечает он стремительным взглядом, настолько острым, что он мог бы перерезать человеку горло.
Я не сделаю это здесь. Не-
— Тогда чья это вина? — срываюсь я. — Потому что уж я пиздецки уверен, что не просил об этом! — я поднимаю обе руки, сжатые и закутанные в черные повязки, которые лишь помогают избежать вопросов. Ткнув пальцем в синяк, я указываю на воспаленную плоть возле глаза, где кончики челки ощущаются иглами, пронзающими чувствительную кожу.
Я становлюсь своим отцом, я чувствую, как это протекает через кости и кровь вверх через легкие и стиснутые зубы. Эта мысль порождает силу — электрические разряды, пронзающие руки и доходящие до сжатых кулаков.
— Если бы я только мог сказать тебе. Если бы я только мог, — говорит он уныло. — Но я думаю, что если ты правда хочешь получить ответ, тебе придется отыскать его самому. Тебе предстоит многое узнать самому.
Гор смотрит на уток у воды и на женщину в фиолетовом, все еще наблюдающую со своей скамейки.
— Иногда нужно дотянуться и взять все это в свои руки: свою силу, свою судьбу.
Он хлопает меня по спине тремя сильными ударами, фыркает и продолжает идти по тропинке. Он убирает руки глубоко в свою искусственную медвежью куртку, а затем на долю секунды оборачивается.
— И, Макс, правда, приведи его как-нибудь. Я это понимаю по тому, как вы смотрите друг на друга.
Он поворачивается и медленно уходит, пока мимо пролетают бегуны.
