Плоть и Кость [Flash and bones]

      Мы едва ли коснулись рамена, как двери ресторана захлопываются за нами. Дорога до моего дома быстрая, пока Файст кричит ночи о своем праве брать взаймы неприятности, мы подпеваем и воем на луну. Он прекрасно проходит каждый уголок, но мои глаза не могут оторваться от его красоты. Я фиксирую каждое его движение, каждое подергивание, каждый нежный смешок, срывающийся с губ, пока мы подъезжаем к моему дому и паркуемся под тускло освещенным уличным фонарем. Глядя на белый неоколониальный фасад моего дома, я замечаю полосы света, прорезанные контурами теней умирающих ветвей платана, мягко гнущихся на ветру.              За несколько часов мы добираемся до второй упаковки пива Moosehead по шесть бутылок, выпивая, будто это вода. Когда я открыл холодильник, чтобы достать их, он отметил, что его отец такое пил:              — Он называл это мускусным пивом.              — Что? Типа как «Old man Musk»? Потому что это ужасно? — добавляю я, смеясь.              — Нет, потому, что по вкусу оно предположительно напоминало запах скунса, думаю так, — пожимая плечами, он смотрит на морозно-зеленое стекло.              — Но тогда он имел ввиду запах скунса? — спрашиваю я, прислоняясь к белой столешнице.              — Хм, — он склоняет голову к принту Моне, который я повесил в ужасную деревянную рамку. — Если подумать, возможно, он действительно называл его скунсовым пивом.              Пока мы налегаем на бутылки, он переодевается наверху в более удобную одежду. Я начинаю возиться со стереосистемой, чтобы подключить ее по блютуз, но мои мысли полностью сосредоточены на Сэме. Быстро спустившись по лестнице, он скользит по деревянному полу и почти прямо мне в объятия, как раз в тот момент, когда я включаю Дэвида Боуи. Кухня становится нашим танцполом, а звуки диско отражаются от стен гостиной, где маленькие выгравированные кораблики ритмично плывут по деревянному плинтусу. Наши черно-белые носки мелькают по комнате, словно морские чудовища во время шторма.              В черных шортах Miski Uni, белых носках с енотами и королевско-фиолетовом свитере с золотыми буквами «La Rivera» спереди я не могу не смотреть на Сэма. Не то чтобы меня это расстраивало, я просто не хочу доставлять ему удовольствие, давая понять, как легко я влюбляюсь в него, несмотря на все мои усилия. Я чувствую, как улыбка срывается с уголков губ каждый раз, когда он поворачивается в такт и смотрит на меня.              Прислонившись к кухонному шкафу, я кладу одну руку на край, чтобы попытаться удержаться.              Сэм отодвигается от шкафа с напитками и запрыгивает на столешницу.              Он ставит стакан с краю и протягивает мне руки, одновременно болтая ногами.              Прижаться головой к его груди — это все равно, что лежать на мягкой траве на берегу дикого ручья, где его сердцебиение следует за потоком воды. В его объятиях я чувствую, что погружаюсь в сон. Зайдя в его воды по пояс, я смотрю на неподвижную гладь, ожидая увидеть свое отражение, но вместо этого вижу над головой только голубое ясное небо. Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к спокойному пустому образу, в котором меня нет.              — Боже блядь, Макс, ты мерзнешь!              Вырываясь из его рук, я щурюсь в знак того, что услышал. — Всегда было так, — шепчу я.              Внезапно становится намного холоднее, чем я ожидаю, когда Сэм отстраняется и бежит вверх по лестнице. Стук чьих-то шагов через ступеньку доносится до меня в тот момент, когда он снова появляется в моем голубом пледе из искусственной норки.              Полностью заключенный в него, Сэм чуть не падает с лестницы.              — Думаю, тренировка тебя вымотала. В этой штуке ты похож на привидение, — смеюсь я.              Я украдкой наблюдаю, как он борется с утяжеленной накидкой.              — Неа! Не было такого, — улыбается он, набрасывая половину одеяла мне на плечо и прижимаясь ко мне сбоку. —Это должно помочь. Здесь хорошо и тепло, может, теперь ты не умрешь от переохлаждения.              — Может и так.              Подведя меня к дивану, мы оба заваливаемся на него.       Сэм передвигается так, что его ноги лежат на подлокотнике, и кладет голову мне на колени. Я чувствую холодный металл его колец, когда он раздвигает мои согнутые пальцы, переплетая и соединяя наши руки вместе.              — Мне холодно только тогда, когда тебя нет рядом, — шепчу я с оттенком нерешительности.              Его глаза перемещаются с потолка на меня.              — Что? Типа, ты выключишь отопление после того, как я уйду? Я не знаю, почему у тебя так. Я вроде как люблю холод, особенно во время сна. Летом, когда я пытаюсь заснуть, мне никогда не удается снять достаточно одежды! Ненавижу жару, — он прижимается головой к моему боку.              Прикладывая руку к его лбу и откидывая назад фиолетовую челку, которая упала ему на глаза, я изо всех сил стараюсь сделать так, чтобы он понял.              — Нет, я о том, что, типа, когда тебя нет рядом, мне становится холодно, у меня падает температура, все замерзает. Я бы сказал, что моя душа обращается в зиму, но я и не думал, что у меня вообще есть душа, или вечная энергия, или что-то еще, пока не встретил тебя. Тогда я впервые почувствовал, что чего-то не хватает, мы встретились, и мне стало тепло, чувство, о существовании которого я до сих пор не подозревал, но его трудно объяснить как следует, я имею в виду, я не мертв или что-то такое, — я указываю на свою грудь из-под одеяла, — потому что здесь, в моем сердце, я думаю, что ты даришь мне солнце, и это самое невероятное чувство в мире, но когда тебя нет, там пусто. Сколько себя помню, это все, что я знал, это было нормой, я мог с этим жить, ведь это был мой мир, но сейчас невыносимо знать, что что-то должно быть, что я должен что-то чувствовать , что-то, что несешь ты, что я мог бы…              Поколебавшись, я отвожу взгляд. Я чувствую, как румянец начинает разливаться по лицу, и не хочу, чтобы он увидел мою уязвимость. Все мысли, которые я сдерживал с тех пор, как мы впервые встретились на вечеринке, теперь выплеснулись наружу.              — Я не знаю. Это не зависимость, ты для меня не помешательство, я не могу этого допустить. Мне нужно научиться этому самому, мне нужно…              — Макс, — его большой палец вытирает слезы, которые, несмотря на все мои усилия, теперь стекают по щекам, — пожалуйста, позволь мне помочь тебе.              Ты сможешь помочь? Или ты сам единственное решение.              Я не решаюсь продолжать, не решаюсь сократить это жалкое расстояние между нами. Тишина невыносима. Я чувствую тошноту от всей той печали, грозящей вылиться в эту холодную комнату, придушив ее, по крайней мере, до тех пор, пока я не смогу сбежать в ванную, свое безопасное место, чтобы разобраться с этим.              Просто дыши, ты не должен говорить ему, ты не должен этого делать.              — Я не знаю, но твои чувства тебя не подводят. То есть, возможно, ты тот, кто может видеть меня за фасадом, я думаю, — тихо говорю я.              Слишком поздно.              — Каким фасадом? Я могу сказать, что для меня ты никоим образом не фальшивка, — его лицо озаряется слабой улыбкой. Той, что предназначается только мне.              — Так что, ты признаешь, что можешь видеть меня насквозь?              Когда он отвечает, его глаза перемещаются к потолку.              — Я, я не это имел в виду, дело не в том, что я могу видеть тебя насквозь, просто для меня это… Я ненавижу слово «настоящий». Ты искренен, Макс, и я глубоко это ценю, — он прижимает руку к моей груди, а затем поднимается и перемещается так, что садится ко мне на колени. Я подвигаюсь под ним, чувствуя себя некомфортно от разговора. Кажется, становится холоднее, мое сердце стучит немного сильнее.              Я кладу руку ему под подбородок и притягиваю его вверх; Я просто хочу его увидеть. Он старается изо всех сил.              — Нет, Сэм, все в порядке, — я откидываю челку с его лица.       — Я не знаю, куда идти с этой точки, — я указываю на комнату и дальше.              — У меня такое ужасное чувство, что если ты уйдешь, я развалюсь. Я просто обернусь каким-нибудь замерзшим озером. Однажды, когда я засну и проснусь в другой жизни, я снова увижу тебя и заплачу, зная, что каждый раз, когда мы расстаемся, это все равно что лишаться конечности. Я жажду чего-то глубинного, но не знаю, чего именно. Я знаю только, что ты часть этого. Это трудно объяснить, но когда ты рядом, я чувствую себя полноценным, а когда ты уходишь, я чувствую как умираю.              — Похоже, ты говоришь, что я нужен тебе, чтобы жить.              Эти слова сталкивают меня под поезд. Это полная противоположность тому, чего я хотел добиться.              — Нет! — я снимаю его ноги со своих и встаю.              — Макс, я не…              — Просто… подожди, Сэм. Я не хотел этого, не хотел, чтобы кто-то почувствовал, что от него зависит моя жизнь, я никогда раньше ни от кого не зависел и не хочу начинать сейчас. Я не хотел, чтобы кто-то во всем этом был замешан! Я даже не чувствую, что должен быть здесь! Я чувство, будто время моей жизни взято в долг, но чье же время, верно? Чьи жизни угасли, чтобы послужить моей собственной? Я имею в виду, ты правда хочешь быть в это вовлечен? В то, что происходит со мной?              Под конец речи мой голос резко повышается. Сэм встает и берет меня за руку.              Сэм медленно поворачивает меня к себе и сквозь слезы я выдаю тихое:              — Я-я хочу нечто большего, чем просто кожу о кожу, и я чувствую это с тобой, но…              — Я никуда не уйду, Макс, — его голос дрожит.              Я чувствую, как рваные и теплые концы рукавов толстовки тянутся к моей шее, пока я не прижимаюсь к его плечу в крепком объятии. От нас обоих исходит обновленное сияние; Я чувствую, как оно соединяет нас, наши лица обращены друг к другу, наша плоть едина. Я тяну обе его руки, позволяя им задержаться по бокам.              Мы стоим в центре комнаты, окруженные старой синей мебелью, скрипящими холодными деревянными полами и декоративным ковриком, изображающим фэнтезийный сад.              Его теплые губы прижимаются к моим. Наши руки сжимаются крепче, образуя неразрывный узел. Мы бегом поднимаемся наверх.              Оседлав его глубоко в ночи, я позволяю каждому стону и вздоху прорываться сквозь серебряные сумерки, когда он яростно дергает бёдрами и выкрикивает мое имя, в то время как его сущность вливается в меня.              — Бляяядь… святые боги, поцелуй меня, Макс, — хнычет он. Я прикрываю его губы одной рукой, а другой провожу по его груди и прессу, влажным от пота.              Наклоняясь, я рычу, оскалив зубы:              — Скажи волшебные слова, — его глаза расширяются.              Он стонет мне в руку в ответ.              — Это не то, чего я ищу, — возражаю я.              Упираясь обеими руками ему в грудь, я начинаю вставать с него, но его ладони устремляются к моим бедрам в отчаянной попытке удержать меня там. Только головка его члена остается внутри, ноющая, пульсирующая, требующая снова быть вложенной в ножны.              — Ебать… пожалуйста, Макс, мне это нужно, — заикается он, зажмурив глаза. Капли пота покрывают оба наших обнаженных тела.              Так-то лучше.              Задержавшись на секунду, я заставляю его ждать, прежде чем мягко опускаюсь обратно на него. Он подается навстречу мне в экстазе. Это больно, но ощущается пиздец как приятно. Наклонившись, я откидываю его фиолетовую челку и шепчу:              — Я знаю, что тебе это нужно.              Томно целуя его, я набираю темп и позволяю ему двигать бедрами, пока наши совместные движения не сольются в идеальный ритмичный союз. Я бы не продержался долго, и он это знает. Поморщившись, он замедляется и направляет руки, чтобы схватить меня. Две теплые ладони, влажные от пота, хватают меня за конец, скользя по нему пальцами.              — Ты… тебе не обязательно это делать, — мой стон громче, чем ожидал. Румянец заливает лицо алым наплывом.              Его ухмылка становится шире, когда он толкается дальше, глубже в меня. Он откидывает голову назад на спинку кровати, обнажая каждую напряженную мышцу, каждую толстую жилку, тянущуюся от груди до подбородка.              Блядь… пиздец…              — Продолжай… не останавливайся…! —кричу я богам.              — Ебааать, — Сэм срывается в ответ. Сжимая меня с силой титана, мы кончаем вместе, сходясь в концерте экстатического движения, усиленного серебряными лучами луны.              Чувство легкости.              Наступает тишина в экстазе после секса. Мы прижимаемся друг к другу в моей кровати и позволяем нашему тяжелому дыханию замедлиться. Это приводит меня к одному из самых глубоких снов, которые я когда-либо знал. Нет ничего, кроме чистой, сладкой, безмолвной тьмы.