Плоть и Кость [Flash and bones]

      В будние дни в ресторанчике Хэнс Рамен всегда тихо. Я правда не знаю, как они вообще еще не закрылись. Ярко-белое освещение и красные плюшевые диванчики вдоль стен создают ощущение клиники, но в то же время уюта. Здесь сейчас только мы и еще одна пара. Стрелки часов скользят мимо неудачно расположенной отметки 20:30.              Его сияющая яркая улыбка начала постепенно меркнуть, пока мы ехали под дождем, слушая плейлист, до краев наполненный глубоким дэт металом.              Сэм не отрывает взгляда от миски, кусочек наруто плавает в бульоне, словно маленькая галактика, его бело-розовый вихрь то появляется, то исчезает на поверхности, пока Сэм помешивает свой рамен палочками для еды, держа их в левой руке. Другая его рука прислонена к столу. Ночь не такая уж холодная, но и не совсем теплая по меркам Мискатоника, и все же вот он — в черной майке обрезанной вручную с принтом с обложки альбома «The Queen is Dead» спереди и в своих фирменных серых спортивных штанах, заправленных в разные носки. Каждый раз, когда он поворачивается на звук открывающейся двери или падающей вилки, я могу видеть его ребра, его медового оттенка мускулы, напрягающиеся на фоне хорошо подтянутых косых мышц.              Он вздрагивает от каждого звука.              — Почему ты пытался подраться с теми придурками на вечеринке? — спрашивает он вдруг.              Что?              Я чувствую, как моя голова почти полностью наклоняется вбок.              — Они того не стоили! Я о том, что, я знаю, ты не хотел их убивать, но вот надо было тебе позволять им так сильно пиздить себя? — он фыркает, смотрит на меня и откидывается на красный плюшевый диванчик.              Его взгляд заостряется и тяжелеет, а черные брови выгибаются кверху. — Я того не стою, — слова едва слетают с его губ.              Плечи Сэма опускаются, а длинные ресницы почти смыкаются. Его брови отбрасывают темные тени.              — Что? Получается я дал себя отпиздить просто так? Неужели все было напрасно? — реагирую я, едва успевая подумать.              Он резко поднимает голову, когда кладет обе руки на стол; лицо искажается в хмуром взгляде, за которым быстро следует выражение недоверия.              — Нет! Не то что…              — Сэм, ты сильный, и я думаю, для тебя важно понять разницу между тем, чтобы держать удар, давать отпор и уходить от ситуации. Ты был хорош в побеге; Я думаю, что это изменилось. Наконец-то. Ты стоишь того, — говорю я с абсолютной уверенностью. Я не знаю многих вещей, но Сэм — это тот, в кого я, возможно, наконец-то смогу поверить. Даже призраки прошлого не могли помешать мне сказать ему эту чистую правду.              Его глаза превращаются в пронзительные стрелы, нацеленные на меня; его руки сжимаются в кулаки.              — Как ты мог узнать это всего за пару тренировок? Как ты вообще мог меня узнать?              За барной стойкой раздается топот ног; официанты и повара проверяют место на предмет беспорядков. Сэм сжимает челюсти, я практически могу видеть, как его клыки молят о том, чтобы вырвать мне горло, прямо здесь, за этим милым небольшим столом с рамэном.              — Ответь мне, — говорит он, все еще хмурясь.              Не говори ему…              Это чувство исходит из глубины души, поэтому попытка найти ответ, который не отшил бы его, как остальных парней, задававших вопросы, — задача деликатная. Но у меня нет выбора; с ним казалось, что ложь все равно никогда не сработает.              — Ты не чувствуешь разницы, Сэм? Серьезно?              Может быть, он так и не узнал… нет, я отказываюсь в это верить.              — Ты не чувствуешь, как масса энергии струилась сквозь твои кулаки, когда ты чуть не отправил меня через весь ринг? Ты не почувствовал прилив силы, когда, наконец, выиграл наше противостояние всего два часа назад? Возможно, я не очень хорошо тебя знаю, Сэм, но я узнаю силу, когда вижу ее. Ты единственный, кто не хочет этого признавать. Сначала я думал, что это страх боли, но теперь я думаю, что это страх причинить вред другим.              Он смеряет меня взглядом через стол. Возможно, пытается прочесть мои мысли.              — А чего боишься ты, Макс? Боишься отпустить? Боишься позволить другим пострадать, поэтому строишь из себя мученика, прежде чем они смогут хотя бы попытаться защитить себя сами? Ты поэтому вмешался, потому что лучше получишь пизды, чем позволишь этому случиться со мной?              Окна рядом с нами дрожат от легкого порыва ветра.              — Именно поэтому мы здесь, так ведь, Сэм? — мягко говорю я. — Мы не хотим, чтобы друг другу было больно. Речь идет не о лакроссе и не о боксе. Речь о нас.              Воздух, который раньше казался таким густым, внезапно проясняется. Сэм падает на спинку диванчика, скрестив руки на груди.              Наконец он выдыхает и опускает руки, издавая звук хлопка, когда ладони касаются его бедер.              — Я не… я даже не знаю, что это значит, — цокает языком он, краснея, снова складывая руки на груди и отводя взгляд. Серебряная цепочка, которую он всегда носит, с небольшим замочком-подвеской, ложится ему на обнаженную ключицу.              — Ты не знаешь, что это значит, или не веришь в это? — спрашиваю я, затем возвращаюсь к рамэну и размешиваю бульон, прежде чем снова посмотреть на него. Его глаза широко раскрыты, лицо покраснело от уха до уха, губы слегка приоткрыты. Мне никогда не хотелось кого-то поцеловать так сильно, как в этот момент; Я хочу оставить ему след из трофеев по направлению вверх и вниз на его прекрасной шее. Я слышу, как его нога шевелится под столом, напряжение нарастает.              Он очень нервничает, я задел за больное, но ему нужно знать.              Он отворачивается.              — Кроме того, — я легкомысленно показываю другой рукой, — это не сильная боль, я могу такое выдержать.              Это наглая ебаная ложь.              — Думаешь, я не смогу выдержать боль и буду страдать? — Сэм хмурится на меня.              — Нет! Я только что тебе сказал! Это… я совсем не это имел в виду, Сэм, — я практически срываюсь на крик, заставляя его вздрогнуть. — Дело не в том, что ты не можешь. Я просто подумал, знаешь, может быть, если кому-то и придется это принять, то это должен быть я. К тому же, я их спровоцировал, и твое невмешательство, возможно, было бы лучшим, что могло случиться. Эх. Я уже не знаю, что я, блядь, несу. Я пиздецки плох на свиданиях, — я уныло склоняю голову вниз.              Одна из его рук скользит по столу и ложится на мое предплечье, успокаивающе сжимая поверх намотанных черных бинтов. Спокойствие окутывает меня, а его легкий голос с нью-йоркским акцентом доносится до моих ушей.              — Все в порядке, Макс. Я не хотел срываться. Иногда я просто защищаюсь, вот и все.              Все еще глядя на его руку, я вижу, как вены текут под кожей дорожками из рек, часто прерываясь старыми шрамами, неровной кожей и порезами. Мне хочется поцеловать каждый из них.              Все, что я могу сделать, это улыбнуться.              Он усмехается в ответ, прежде чем снова взглянуть на свой рамэн и еще немного помешать его, позволяя пару выйти из потайных карманов на дне блюда. Пара рядом с нами рассмеялась от шутки, которую им рассказал официант.              — Я даже не пытался; Я бы мог, если бы захотел, — тихо говорю я, закрыв глаза, надеясь, что, возможно, он меня не услышит.              Его раздраженный вздох настолько громкий, что люди, сидящие рядом с нами, на мгновение замолкают.              — Да, было лишь немного больно, ты уже сказал, — он смотрит на мои раны, затем на свои руки, прежде чем вернуть взгляд на меня.              Я сбрасываю кожаную куртку и позволяю ей неуклюже повиснуть на спинке кресла, прежде чем перебраться на другую сторону стола. Сэм хмурится на мое перемещение по красному плюшу рядом с ним. Мы слегка толкаем друг к друга, прежде чем он вздыхает и уступает место. Добравшись до угла, он поднимает ноги и прислоняется к деревянной поверхности. Разумеется, ни один из его носков не подходит друг другу; на одном — Годзилла, разрушающий Токио, а на другом — растянутая версия «Звездной ночи».              — О чем ты, Макс? Что ты мог сделать?              Собираешься попробовать прямо здесь, в этом ресторанчике? Собираешься сказать ему то, что не можешь сказать даже себе и принять? Что ты отлича…              — Это… правда сложно объяснить. Я и сам не до конца понимаю.              Мои глаза перебегают от картины к картине, от официанта к посетителям, смотря куда угодно, только бы не встретить его испытующий, пронзительный взгляд.              — Это как-то связано с этим, — я указываю на небольшой синяк вокруг глаза. — И этим, — я выворачиваю предплечья к нему. — Все должно было быть намного, намного хуже, понимаешь?              — Я понимаю… думаю, что понимаю, — он на мгновение отводит взгляд.              Что… что это значит… причиняли ли ему раньше вред?              Ярость мгновенно вспыхивает, когда я думаю о том, что другие сделали с Сэмом, как я могу защитить его.              Мученик.              Он приближается ко мне, кладя голову мне на плечо. Его сладкий цитрусовый аромат окутывает меня.              — Продолжай, — шепчет он мне в холодную кожу теплыми губами, прежде чем оставить легкий поцелуй на плече.               Я откидываюсь на спинку диванчика, а Сэм прижимается головой к моей груди. Я чувствую, как он слушает биение моего сердца.              — Просто, когда происходят подобные вещи, они никогда не оставляют шрамов, если только раны не очень глубокие, и…              Нанесены твоей собственной рукой? Скажи это.              Я задерживаю дыхание, чтобы позволить этой мысли пройти мимо. Иногда ей просто нужно плыть по реке, ведущей к моему сердцу.              — Неважно, эм… я не знаю. Редко кто-то может причинить мне такую боль. Они всегда наносят удары до тех пор, пока не поймут, что урон не заметен, но к тому времени их энергия обычно иссякает, и я могу выйти из боя.              — То есть, ты обычно не отвечаешь на удары, — шепчет он в мою драную черную футболку.              Могу сказать, что это будет непросто. Я вздыхаю, прежде чем продолжить.              — Нет. Не совсем. Но они втянули тебя в это, и я не знал, что делать.              — Это потому, что ты не хочешь причинить им вред.              Я запускаю руку в его фиолетовые волосы, в них есть пряди черного и золотого от предыдущих окрашиваний.              — Да, вроде того.              Он прижимает руку к моей ноге и садится, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.              — А что происходит, когда ты хочешь причинить им вред?              Наши губы находятся в сантиметрах друг от друга, я практически чувствую, как сверхъестественные силы притягивает их друг к другу.              — Я могу случайно активировать то, что не смогу выключить, — едва выговариваю я.              Прижимая обе руки к моей груди, он отталкивается от меня, прежде чем отступить в угол. Думаю, он немного обеспокоен моим заявлением.              — Это… это не похоже на проблемы с гневом! — я отчаянно пытаюсь его заверить. Я хлопаю по сиденью, пытаясь вернуть его. Ощущать, как он уходит — все равно, что получить ножевое и наблюдать, как кровь сочится из раны.              Он медленно приближается ко мне, глядя на свой рамэн, а затем посылает мне легкую улыбку. Клянусь, я почти слышу в его мыслях: «я понимаю, Макс». Обхватив его ладонью, я кладу руку на стол. Он так старается скрыть себя от других, и не только шрамы. То, как он движется, каждый шаг сделан намеренно. Никто не осмеливался остановиться и задать ему вопросы, как он того и хотел.              Я разминаю руку, позволяя ей максимально растягиваться, каждый шрам, пересекающий мои пальцы и вены, становится виден отчетливее, практически говоря: «Видишь, мы никогда не исчезнем». Я чувствую, как сквозь них пульсирует энергия; с каждым днем становится все труднее отделить себя от той силы, которая живет внутри меня. Я отчаянно хочу, чтобы Сэм знал, что эта сила всегда будет использоваться для его защиты.              — Это сложно, Сэм. Я боюсь, что если с тобой что-нибудь случится, я не смогу контролировать ту бурю, которая назревала во мне с тех пор, как умерла моя мать. Я… я… — глядя вниз, мир начинает приближаться, когда слова, которые, как я никогда не думал, что смогу произнести, внезапно оказались прямо у меня на языке. Я никогда не говорил ни с кем так прямо и честно.              — Я… не знаю, кто я… понимаешь? — у меня наворачиваются слёзы. Опускаются плечи. Это жесткое облегчение, когда контроль ускользает, когда я начинаю отпускать его, чтобы Сэм понял. И сквозь крики и зов я почти мог слышать ее. Она всегда была рядом, всегда укрощала мой гнев, когда он поднимался, всегда была рядом, чтобы сдерживать то, что неудержимо, ярость, которую сами моря едва были способны прервать, ярость, подпитываемую энергией самого моего существования. Что кричала каждую ночь, каждый день, воя во сне о граде кулаков моего отца, о раскатах грома, когда он ударился о кухонную стену после того, как мой кулак столкнулся с его челюстью. Оно кричит мне, чтобы я впустил их!              — Макс! Эй, ты еще со мной? — мягкий голос прерывает зов титанов.              Проблеск медовой кожи покрывает мою руку, а затем поднимается к центру груди. Голоса и звуки стихают, оставляя меня наедине с Сэмом, под его защитой. По телу нисходит почти полное ощущение релаксации. Я так давно не чувствовал себя таким расслабленным, что боялся, что если разожму хотя бы челюсть больше чем на минуту, то развалюсь на части. И все же с ним я чувствую, как ослабевает каждый мускул, каждый шрам; их хватка соскальзывает в месте, где он держит меня за руку.              Неужели… он только что остановил их всех?              Его серебряные кольца ощущаются твердым металлом на моей замерзшей коже, когда он переплетает наши пальцы.              Подняв взгляд, я ловлю его теперь позеленевшие глаза своими. Его мягкая рука нежно обвивает мою, и мои ресницы смыкаются. Я наклоняюсь. Связь начинает пронизывать все тело, с головы до ног. Он завершает круг и впивается в мои губы. Какой бы гнев, какая нервозность, какие бы яростные голоса ни повторяли мое имя, все исчезает с чистым присутствием Сэма.              Что происходит. Тишина... это... это...              — Все в порядке, Макс, — шепчет он мне в губы. Одна его рука зарыта в моих растрепанных черных волосах, а другая начинает лезть мне под майку. Я понимаю, что его собственное дыхание синхронизировано с моим, когда наши языки переплетаются в воздухе.              Едва успев ответить, я пытаюсь заговорить, чтобы он понял.              — Мне… мне очень жаль, Сэм, — моя голова падает в унынии, когда я понимаю, что, должно быть, я отключился как минимум на пять или шесть минут, думая о своем отце, о той силе, которая ежедневно прибывала, ожидая высвобождения. — Обычно я не такой! — я начинаю сжимать руку в кулак, но Сэм ловит мои пальцы и вытягивает их на стол.              — Не надо, пожалуйста, — шепчет он мне в шею.              — Я просто… я иногда даже не знаю, какова мое предназначение, — я закрываю глаза, но чувствую, как его взгляд прожигает меня.              — Может, мы узнаем это вместе. Ты нечто другое. Я не знаю… просто ты другой, но в прекрасном смысле, — его нос и щеки краснеют пятнами Роршаха. Небольшие синяки на его правой щеке слегка вспыхивают. Его дыхание касается моей ключицы.              Я едва успеваю выдохнуть ответит:              — Сэм… я не думаю…              Он нежно гладит меня по шее, и слова застревают у меня в горле. Он успокаивает меня так, как я никогда не чувствовал.              Его губы прижимаются к моему плечу, а затем скользят к уху, где он шепчет: «              — Думаю, я понимаю, — его губы снова нежно ласкают мои. Я чувствую его выдох. Я вдыхаю его душу, а он поглощает мою.              — Уже целуешь меня на людях? — это все, что я могу выдать, заикаясь.              Он отстраняется и выгибает брови с фирменной ухмылкой.              — Подождем, пока я увижу тебя на моих играх.