Плоть и Кость [Flash and bones]

      Когда я просыпаюсь во второй раз, то обнаруживаю, что солнце полностью взошло, а Сэм раскинулся на восьмидесяти пяти процентах кровати. Осматривая комнату, я нахожу комфорт в небольших кучках своей одежды, разбросанных по полу, в различных стикерах, наклеенных на динамики, и в двух футлярах для гитар, прислоненных к моему столу в беспорядке. Я коллекционирую мало вещей и еще меньше вещей осталось из детства. Мой отец часто придерживался политики уничтожения имущества, имевшего для меня наибольшее значение и связывающего меня с семьей. Но это было тогда. Сейчас почувствовать что-нибудь, что угодно с утра — высший приоритет. В боксерском клубе я узнал, что если буду проделывать это каждое утро — заземлять себя эмоциями и ощущениями мира, то у меня будет меньше шансов поддаться той силе, возникающей во время спаррингов. Это служило напоминанием о том, что я все еще здесь, что время моей жизни не заимствовано и, что отчасти я все еще контролирую ситуацию.              Стоя в одном нижнем белье, я позволяю шоковой волне холода, исходящей от ледяного пола, пронзить мое тело через ступни. Дрожь поднимается по моим бедрам, пробегает по торсу и груди, по рукам, находя выход через кончики пальцев.              Ну, вперед.              Я не чувствую никакого смятения, никакой силы или сопротивления собственному контролю в этот день. Возвращая взгляд к кровати, я не могу не пялиться на распростертую фигуру Сэма, прежде чем повернуться к своему отражению.              Почесывая затылок, я провожу несколько минут перед зеркалом в полный рост, висящим на задней стороне двери. Вглядываясь в этот отражающий лед несколько мгновений, видя каждый шрам, покрывающий тело, я чувствую, как давление начинает расти.              Нет. У тебя все под контролем. Он у тебя. Нахуй зеркала. Нужно избавиться от этой штуки.              Шрамы от ран, которые я не помню как получил; участки разорванной и сросшейся кожи пятнами на месте сердца и над ключицей выглядят так, будто раны должны были стать смертельными; они подобны порезам при вскрытии. Глядя на этот хаос, я разворачиваю черную ткань, обвивающую предплечья, чтобы увидеть картину целиком. Единственные шрамы, которые я помню, — это те, которые я намеренно выгравировал вдоль каждой руки, словно тропы, протянувшееся от сгиба локтя до основания обоих запястий, будто от удара молнии. Они больше не болят. Не физически.              Позади меня начинает ворочаться беспорядочная куча одеял, прежде чем появляется небольшое облачко фиолетово-черных волос. Сэм поворачивается к зеркалу и опускает руки с края кровати, пока я заканчиваю обматывать предплечья.              Он стонет, затем драматично вздыхает.              Закрыв глаза, я считаю до десяти; с каждой секундой делая глубокий вдох, чувствуя под ногами холодные доски. К тому времени, когда я добираюсь до десяти, я уже владею над ним, подавляю и сопротивляюсь приливу, загнанному в загон, как дикие лошади, желающие бежать навстречу солнцу. Пройдя от зеркала к хаосу на кровати, я приседаю на корточки и отбрасываю небольшую прядь фиолетовых волос. Наклоняясь, я шепчу:              — Тебе следовало бы играть драмы в театре.              Он открывает один глаз.              — Нет, мне следовало родиться в семье знаменитостей, проживая жизнь золотого мальчика, но вместо этого мне через час придется выйти на поле ради спорта, который мне даже не нравится, — жалуется он, прижимаясь лицом к кровати.              Встав обратно, я надеваю зеленые шорты и выхватываю из его сумки со снаряжением тренировочную джерси Фурий. Она немного мне коротковата и открывает часть торса. Будто его джерси была создана для того, чтобы я ее стащил и носил на людях, бесконечно смущая его.              Не сдвинувшись ни на дюйм с того места, где я его оставил, Сэм застенчиво замечает:              — Ты ведь знаешь, что надел задом наперед?              — Ты вообще глаза открыл? Как ты узнал, что она задом наперед? — фыркаю я в ответ.              Лежа на спине, он закладывает обе руки за голову и улыбается.              — Я просто знаю, Макс, думаю, тебе придется к этому привыкнуть.              — Угу, просто привыкнуть к своим телепатическим способностям? — отвечаю я, смеясь.              Не могу ничего с собой поделать и пристально разглядываю его теперь не прикрытый торс.              — Ага! — он тянет слово под конец, — будет проще, если ты смиришься, к тому же, мне нужна эта джерси для тренировок, — он приподнимается и протягивает руку, — так что отдай.              — Мммм… может и отдам. Хотя знаешь, мне очень идет, — я напрягаю пресс и выпячиваю грудь, позволяя джерси ложиться на гребни мышц, выстилающих мой живот. Сэм симулирует незаинтересованность; его взгляд бегает слева направо, ловя мое отражение каждые пару секунд.              Наконец он вскакивает с кровати, чтобы начать надевать свое снаряжение. Он тратит почти пять минут, разбрасывая одежду по комнате, пытаясь найти черный нагрудный щиток и защиту для шеи. Видеть, как он борется с этим, довольно забавно.              Поднося руку ко рту, я изображаю кашель. Его брови вопросительно выгибаются. Я бросаю взгляд на угол, где у стола свалено его снаряжение, а поверх всего этого лежит Ахиллес.              — Ебааать, да пофиг. Точно там, где я их оставил, — бормочет он, натягивая пару черных носков. Он начинает зашнуровать бутсы, когда я наконец решаю снять джерси.              — Ладно, забирай. В любом случае, я бы не хотел, чтобы люди принимали меня за тебя, — я пожимаю плечами и вытягиваю одну руку поверх другой. Его глаза, кажется, прикованы к моим движениям. Перехватив его взгляд, я вижу как он наблюдает, как я расхаживаю по комнате, надевая черную майку с ярко-белой надписью «Переулок влюбленных». Раньше она принадлежал Алекс, пока однажды я не стащил майку из ее комнаты, пока она была отвлечена той девушкой-вратарем Валькирий, вроде, ее имя Харпер Джей. Кажется, они ненавидели друг друга на поле, но каждый раз, когда выпивали, это заканчивалось в спальне или подворотне.              Сэм смотрит на меня, заканчивая натягивать последнюю липучку поверх шнурков. — Я достану тебе джерси, Макс, — по его лицу начал расползаться румянец.              — Но я хочу такую с твоим именем, — отвечаю я, не задумываясь.              Он смотрит вниз.              — Это… конечно, я достану такую для тебя, — на его лице расплывается улыбка, когда он надевает серебряную повязку на голову, заправляя фиолетовые пряди, позволяя их кончикам упасть на желтоватый синяк.              В зеркале я вижу, как он на мгновение смотрит на меня и вслух задается вопросом:              — Означает ли это, что ты будешь надевать ее на мои игры?              Его бутсы слегка стучат по деревянному полу, пока он подходит к зеркалу. Он кладет руки мне на талию и поворачивает меня к себе. Я замечаю, что во всем своем снаряжении он почти такого же роста, как и я. В этой защите словно в броне он выглядит ебать каким сильным. Я восхищаюсь им.              — Ты похож на одного из тех греческих воинов, — говорю я, оглядывая его с ног до головы.              Могу поспорить, если бы я взял у него в рот прямо здесь, прямо сейчас, я бы заставил его раскрыть рот в немом стоне…              Он наклоняется, и я закрываю глаза. Его дыхание приближается, но прежде чем наши губы встречаются, он отскакивает в сторону с насмешкой и ухмылкой, позволяя своему вздоху коснуться моего подбородка, прежде чем шепчет мне на ухо:              — Видишь что-то, что тебе нравится, Макс? — его губы скользят по моей шее, нежно прикусывая вены, прежде чем протянуть руки и прижаться ими прямо к моим. Я вздыхаю. Мои руки инстинктивно поднимаются вверх, прежде чем я утопаю в поцелуе. Я кладу руки ему на грудь, когда он отстраняется.              Проходит мгновение, прежде чем глаза привыкают к слабому освещению комнаты, которую озаряют только лучи Аполлона через стекло.              — Мне пора! — он бежит к двери. Обернувшись, он спрашивает:              — Было бы… может, мы могли бы… — он почесывает затылок и отводит взгляд, — …если мы… может, я смогу увидеть тебя позже? Ну, после тренировки, может, покурим или что-нибудь в этом роде? — его взгляд бегает по моей комнате, никогда не задерживаясь на одном месте дольше, чем на долю секунды. Румянец растекается по его лицу. Я не могу не ухмыльнуться, зная, что так влияю на него.              — Я заберу тебя с поля в восемь, если ты не против?              Он прислоняется спиной к дверному косяку и осматривает меня с ног до головы, а его пульс заметно ускоряется по венам на шее. Его дыхание при этом учащается. Просунув руки под его зеленую джерси, я чувствую, как напрягаются мышцы пресса. Моя рука деликатно скользит по каждому выступу.              Святые боги, он сейчас выглядит пиздецки горячо.              — Д-да… я о том, что… они могут задавать вопросы… но… идут они нахуй, в любом случае, все было бы в порядке, — слова едва срываются с его губ.              Его румянец усиливается, и он пытается отвести взгляд, но я поворачиваю его лицом обратно к себе, в то время как моя рука медленно поднимает его футболку до ключиц, обнажая часть его медовой кожи, испещренной шрамами от трапеций до спины. Я провожу ладонью посередине его груди, где могу ощущать его кожу и мышцы. Такое чувство, будто эта область, единственное место, не покрытое синяками, укусами или шрамами, создано для моей руки. Я страстно целую его, позволяя языку нежно раздвинуть его губы, и на долю секунды он выглядит потрясенным, прежде чем его ореховые глаза закрываются, а ресницы подрагивают у моего лица. Его рука рефлекторно поднимается вверх и охватывает мое горло, углубляя поцелуй. Я чувствую, как его сердце трепещет, ускоряется и затем замедляется под кончиками пальцев. Я держусь за него, кажется, изо всех сил, но, наконец, могу оторваться. Эти длинные черные ресницы распахиваются. Он встряхивает волосами, посмеивается, заправляет джерси обратно в шорты и выходит из комнаты, оставляя дверь слегка приоткрытой.