Плоть и Кость [Flash and bones]

      Тьма возрастала среди просторов криков, слез и смеха. Ревели трубы, гремело оружие, был слышен детский плач, скрипели гробы, когда их опускали в землю. Звуки имён пролетали над моим луком, каждое из них бессмысленно уносилось прочь, смешиваясь с атмосферой моего сна. Издалека раздавалось мощное, но медленно нарастающее, эхо. Оно вырвалось из черноты, словно поезд из депо, и я услышал крик матери:              — Макс… Макс!              Каждую ночь я задаюсь вопросом, снится ли мне Сэм, думает ли он обо мне, так же, как я о нем. Я вижу его между занятиями и после тренировки; иногда по вечерам он прихрамывает после особенно тяжелых тренировок, и я помогаю снять с него снаряжение и принять ванну. Именно в такие моменты я действительно замечаю шрамы на его спине, похожие на глубокие следы когтей. Кажется, они не болят; на самом деле, он, по-видимому, мирно с ними сосуществует. Я завидую ему в этом, но обращаюсь с ними мягко, когда передаю мочалку. Если ему правда больно, он никогда этого не показывает.              Я спросил его однажды вечером, сидя возле его медной ванны. Остается пару дней до большой игры против их соперников, Валькирий. После наших тренировок и их стычек за последние пару недель Сэм, похоже, настолько впечатлил тренера, что тот позволил ему играть в стартовом составе, и мы празднуем, расслабляясь. Мы передаем друг другу косяк, под теплыми лучами заходящего солнца, пробивающегося в окно ванной. Алекс написала мне накануне вечером, спрашивая, хочу ли я пойти с ней завтра в бар «Пьяный ковбой» с Фуриями, поэтому я спросил, не хочет ли Сэм пойти с нами. Он глубже погружается в воду, прежде чем положить подбородок на руку, лежащую вдоль бортика ванны. Моя рука начинает поглаживать его подтянутую шею.              — Знаешь, Макс, ты можешь быть очень нежным. Это так приятно, так легко, —Сэм держит палец в нескольких дюймах от плитки и медленно водит им по кругу, образуя на полу небольшую лужу.              Наблюдать за его движениями — мое любимое занятие. Когда я наконец отрываю взгляд от того, как он расплескивает воду, я замечаю шрам на одной из трапецевидных мышц, напоминающий глубокую пожарную траншею на вершине холма.              Голос застревает в горле, но мне удается возобладать над ним.              — Я просто… не хочу сделать тебе больно, вот и все, Сэм, они выглядят…              Он пристально смотрит на меня.              — Так, будто болят?              — Нет, я не это имел в виду, — громко вздыхаю я, когда понимаю, что он ответил на вопросы, которые я боялся задать.              — Шрамы у тебя на спине, — моя рука парит над его кожей.              Мне приходится отпустить его, когда он погружается глубже в воду, ложась лицом вверх; его карие глаза пристально смотрят в одну точку на потолке.              — Они и правда болят, но, возможно, не физически. Слушай, я правда не люблю о них говорить.              Он внезапно садится и включает кран, в то время как созданные им небольшие волны перекатываются через край ванны, разливаясь на сине-белую плитку. Кран выпускает поток пара. Сэм снова погружается в только что потеплевшую воду. Сквозь завесу белого шума я слышу, как он бормочет себе под нос:              — Я ненавижу их, они выглядят так хуево.              Я встаю, чтобы снять обувь и вывернуть карманы, выкладывая содержимое на край раковины. Сэм пристально смотрит куда-то вдаль, его колени подтянуты к подбородку, а руки крепко обхватывают их.              Раздевшись, я захожу в ванну и поворачиваю кран. Сэм выглядит шокированным этим вмешательством.              — Что ты делаешь? Твои маленькие молнии Зевса в кулаках промокнут, если ты будешь сидеть вот так рядом с ванной. Не думаю, что он обрадуется, — шутит Сэм, фыркая.              Садясь крест-накрест в воду, я беру его руки, осторожно убирая их с колен.              — Все в порядке, мое солнечное ожерелье водонепроницаемо, они поймут.              В конце концов он опускает ноги и садится, не отрывая взгляда.              Я смотрю в эти ореховые глаза и безошибочно замечаю, как они плавно сменяют оттенок на светло-зеленый, а на его лице медленно расплывается улыбка.              — Сэм, ты такой красивый, возможно, самый красивый из всех, кого я знаю, и…              — Красивее Тимоти Шаламе? Красивее, чем Елена Троянская? — он лучезарно улыбается мне; свет от зеркала отбрасывает блик на его радужки, наполняя их вихрем лесной зелени.              Застигнутый врасплох, я отвечаю, не раздумывая:              — Разумеется, я… я думаю, что развязал бы ради тебя войну, — его рука крепко хватает мою; глубокий румянец пробегает по его лицу.              Моя хватка крепчает, но он отвечает тем же.              — Просто те шрамы у тебя на спине, они ужасны, но они часть тебя. Они составляют тебя, это как кинцуги.              Я пытаюсь повернуть его лицом к себе, но мои руки соскальзывают с его гладкого подбородка. Он смотрит на наше отражение в зеркале, подмечая каждый шрам, который тянется по его спине, словно взмахом руки.              — Она это сделала со мной, ну, моя мать. То же самое с моим ухом, и эм… — он уныло смотрит в воду.              Рана на ухе достаточно глубока.              — Она, эм… еще она наградила меня этим. Из воды высовывается мизинец, указывая на синяк под его правым глазом. — Он так и не зажил, и мне всегда кажется, что там я получаю больше урона, чем где-либо еще, и каждый раз, когда я вижу это в зеркале, все, о чем я могу думать, это она. Иногда я даже усугублял ситуацию, чтобы, глядя на это, думать не о ней, а о том, как я это спровоцировал, — его дыхание и сердцебиение учащаются, а глаза снова становятся насыщенно-ореховыми. Интересно, происходит ли это изменение, когда его эмоции горят так ярко, что нет другого способа их выплеснуть?              — От этого больнее всего, и я, блядь, в ужасе, что так будет всегда, — он быстро садится, расплескивая воду за борт и на плитку, и смотрит в потолок грустным тяжелым взглядом.              Я хватаю его за подбородок и склоняю лицом к себе. Иссиня-черные пятна под его глазами напоминают мне о чем-то, засевшем глубоко внутри, о чем-то, что я едва понимаю, о простой тени воспоминаний. Моя мать в белом лежит на полу кухни, ее нос сломан и залит кровью, под глазом образовался большой синяк.              — Вся такая из себя католичка, дочь старой закалки во втором поколении монахинь из южной Франции. Я немного выучил ее невнятный французский, когда она плевалась им во время своих припадков, — говорит Сэм в потолок, когда я отрываюсь от воспоминаний. — Когда отец был в разъездах, она заботилась обо мне, хотя обычно это мы о ней заботились. Она била себя этой штукой, чтобы напомнить себе о боли Христа или что-то в этом роде, но когда на нее находило…              Он закрывает глаза. Заводя мою руку себе за спину, мой палец случайно скользит по одному из шрамов. Он вздрагивает, прежде чем расслабиться под моей ладонью. Он пытается продолжить, переступая через себя:              — Ну, как раз, когда я вышел из шкафа, отцу подвернулась длительная командировка на выходные, и каждый день я получал удары плетью, чтобы «изгнать из меня демона». В один вечер она вырвала мне серьгу, когда кольцо зацепилось за один из концов этой хуйни, как бы она ни назывались, — он вскидывает руки вверх и откидывает волосы назад, прежде чем сделать глубокий вдох. Я вижу, как каждая мышца, каждый дюйм его торса расширяется и замирает на некоторое время, прежде чем медленно расслабиться. Я кладу руки ему на затылок.              — Я пропустил неделю школы, практически неподвижно лежа в постели, а для десятого класса это было очень много времени, чтобы прогуливать. Когда я наконец вернулся, мои учителя сразу поняли, что что-то не так. Через месяц я оказался в приемной семье и с тех пор меня мотало повсюду.              Он сдвигается, приближаясь ко мне, и я крепко обнимаю его за торс. Положив подбородок мне на плечо, он глубоко выдыхает.              — Хотя здесь мне нравится, — он говорит это тихо, позволяя каждому слову ложиться мне на кожу, словно утренним туманом. — Мне нравишься ты, Макс. Мне нравится все это, и даже Фурии. Как будто все это того стоило. Чтобы наконец оказаться здесь. Я… я больше не понимаю, что несу.              Единственный звук в комнате, кроме нашего дыхания, — капающий кран.              Сэм закидывает обе руки мне на шею, прежде чем наклониться для нежного поцелуя.              Я чувствую, как его дыхание проникает в меня, пока мы сидим в прохладной воде. Я пытаюсь его утешить, прижимая к своей груди, и говорю:              — Матери могут… желать зла. Думаю, многие люди такие. Это в нашей природе.              Он слегка наклоняет голову и вытирает нос рукой.              — Твоя мама тоже была довольно суровой?              Я кладу руку ему на скулу, и он обхватывает мое предплечье, прильнув к ладони.              — Моя мать была… она… она умерла, когда я был очень маленьким. То же и с моим отцом. Я вырос с дядей Гором…              — Макс… я не… прости, я не хотел, — мягко говорит Сэм.              — Не извиняйся, это… просто об этом всегда нелегко говорить, но мне с тобой комфортно, знаешь?              Он придвигается ко мне настолько близко, насколько это возможно, в тесном пространстве. Прижавшись ко мне, он сжимает изо всех сил, словно пытается впитать меня в себя.              — Думаю, я понимаю, что ты имеешь в виду, — шепчет он. — Тебе не обязательно об этом говорить, если не хочешь. Я не сторонник связи на фоне травмы. Это всегда кажется отдает дешевизной. Но мне небезразлично то, что с тобой случилось.              На секунду я обдумываю, что мог бы ему сказать, что бы не оттолкнуло его, как многих парней до него. Следом слова начинают литься наружу сами по себе.              — У меня мало хороших воспоминаний о родителях, особенно о маме, но мой дядя Гор, кажется, вспоминает ее с любовью. Когда он пьян, он говорит мне, что она была святой, даже в детстве, и я верил этому… святой до такой степени… до самопожертвования ради других, — фыркаю я. Сделав короткий вдох, я закрываю глаза и продираюсь вперед через воспоминания. — Она была вынуждена быть святой, чтобы мириться с моим отцом. Он был пьяницей и агрессором. Он был не человеком, а существом, выброшенным из хаотичной тины вечности. Он ковылял по жизни, пока не решил, что его время и время моей матери истекло. Единственным, кто мог его убить, был, конечно, он сам, — я чувствую, как ускоряется сердцебиение, а дыхание почти душит меня.              — Каждая случайность, каждая пьяная драка или погром, которые должны были его убить, оставляли лишь небольшие порезы и синяки. Шрамы от давно проигранных и забытых сражений покрывали его тело, их было так много, что, что бы их не оставило, убило бы любого другого человека, но, эм… он не был человеком. Он был дьяволом, и она терпела его, его кулаки, эти долгие ночи, полные криков и грохота мебели. У нее была интрижка с мужчиной, который приходил, пока моего отца не было в городе, и мать знала, как он отреагирует, если узнает. В разгар грозы тот мужчина появился у порога. Когда она попыталась сбежать в Вирджинию, отец догнал ее и застрелил, прежде чем покончить с собой.              Некоторое время мы сидим молча, пока я подавляю каждую эмоцию, каждый нервный импульс и энергетический всплеск, пытаясь восстановить самообладание.              Это казалось… таким пустым… таким бессмысленным.              Таким близким.              Ни слез, ни тяжести на сердце, ни криков, ни летящих кулаков, просто капли из крана. Я снова смотрю на свое отражение среди легкой ряби воды. Под эхом кругов на водной глади я наблюдаю, как руки Сэма обвивают мою шею, поднимая голову вверх навстречу ему. Он всхлипывает, а слезы катятся по его лицу.              Целуя его, я чувствую, как мои мысли замирают. Он отстраняется и кладет голову мне на плечо.              Он пытается говорить, но сильно колеблется.              — Макс, твой рассказ… что с тобой случилось… я не знаю, что сказать… я…— его мизинец нежно обхватывает мой, чуть ниже кромки воды, пока он борется со словами.              Когда я прижимаю другую руку к его губам, его карие глаза расширяются.              Я позволяю нежности просочиться в слова над водой:              — Тебе не нужно ничего говорить, Сэм, достаточно того, что ты сейчас здесь.