Плоть и Кость [Flash and bones]

      В его голосе чувствуется нервозность. Это будет его первая туса с Фуриями с тех пор, как он перевелся из Нью-Йоркского университета. Первый раз, когда он позволит себе ослабить бдительность перед ними. Открывая тяжелую деревянную дверь, он так сильно сжимает мой мизинец, что почти ломает его. Слева от нас стоит стол на троих, хотя за ним сидят семь или восемь студентов, все во фланелевых куртках, налобных повязках с радужными полосами и флажками на плечах.              В конце бара стоит длинный деревянный стол, а за ним давно до нашего прибытия к десяти вечера вусмерть пьяные двадцать человек.              Сэм резко втягивает воздух, и хотя окружающие звуки оглушают, я отчетливо слышу его слова:              — Ох, блядь…              Алекс стоит во главе переполненного стола, одетая в рваные джинсы, синюю куртку с узором в полоску и черную футболку с надписью «Отсоси мне» спереди. Она встает на стул и машет руками, все остальные Фурии поворачиваются к нам, когда она кричит:              — Эй, нихуя себе! Это же ДиДжи! Сюда, придурки!              Я смотрю на Сэма, который смеряет Алекс взглядом, способным пробить бронежилет.              Не в силах сдержаться, я наклоняюсь к его уху с шепотом:              — ДиДжи, а? Что это значит?              — ДеГрегуар, — отвечает он, все еще пристально глядя прямо перед собой. — Но я не позволяю им называть меня так, никому не позволяю, — он бегает глазами от стола к столу, от сцены к выходу, прежде чем его ореховые радужки останавливаются на мне. Интенсивность его взгляда почти сбивает меня с ног, но я сопротивляюсь и нежно сжимаю его руку. Его хмурый взгляд сменяется ухмылкой. Я начинаю идти вперед, но чувствую рывок, пройдя всего пару шагов. Он все еще стоит у входной двери, пока посетители бара, одетые с иголочки, проталкиваются мимо него, чтобы занять место. Я отступаю назад и наклоняюсь к нему, говоря:              — Бояться — это нормально, Сэм.              Его глаза вспыхивают золотом, а затем снова принимают ореховый оттенок под тяжелым угрюмым взглядом.              — Я не боюсь. Я… просто… — начинает он, прежде чем посмотреть вниз и ослабить хватку на мне. — Я не знаю… — это все, что ему удается выдавить из себя.              Сжимая его руку, я целую его в щеку; румянец едва не расходится за пределы его скул, когда «оооо» и «ааах» от Фурий эхом перекрикивает музыку, доносящуюся из бара. Он прислоняется к моему плечу, его руки начинают дрожать.              — Не…              — Я не отпущу, Сэм.              Обхватив ладонью его гладкий свежевыбритый подбородок, я слышу, как он клацает зубами, сжимая челюсти. Взявшись мизинцами, мы пробираемся сквозь толпу к Фуриям.              Я встречал их всех раньше, будь то на гедонистических карах Алекс, которые она зовет вечеринками, или на одной из попоек после тренировок, происходящих почти каждую ночь на поле. Все они одеты в зеленые джерси с серебряными повязками на головах, каждый игрок борется за место за столом, каждый пытается поближе рассмотреть их своенравного нападающего, который молча сидит между мной и Алекс.              Звук бьющегося стекла смешивается с нарастающим ритмом ударных группы из трех человек, исполняющей старые кантри-треки на выложенной кирпичом сцене. Сэм сидит с каменным лицом, нервничает и выглядит так, будто ему отчаянно хочется оказаться где-нибудь еще. Каждые пару секунд я чувствую, как его рука давит на мою ногу, давая понять, что вопросы со стороны одного из членов его команды переходят линию допустимого. Джерико, мидди из Калифорнии, который носит только брендовые вещи нестандартных цветов, шипит напротив меня на Сэма. Его руки обнимают чирлидершу гостевой команды, которая выглядит так, будто ей тоже хочется оказаться буквально где-нибудь еще. Я выбрал место между Сэмом и Фуриями, чтобы дать ему небольшую передышку, и даже несмотря на это, его сердце колотится со скоростью тысячи миль в час.              Акцент западного побережья Джерико становится тем сильнее, чем больше виски проскальзывает ему в рот.              — Нет… нет, послушай, я никогда не видел, чтобы кто-то… — он рыгает, — носился так, как можешь ты! Ты как будто ненавидишь, когда тебя преследуют! — Джерико поднимает голову и начинает истерически смеяться, его длинные обесцвеченные волосы падают ему на плечи и попадают в глаза пойманной в ловушку спутнице, которая пытается отбросить его распущенные пряди в сторону.              Сэм глубоко вздыхает, сжимает кулаки и поворачивается к нему.              Сейчас начнется.              «Спутница» Джерико выбирается из-под его руки, в попытках привлечь внимание бармена.              Сэм тихим голосом пытается возразить:              — Я не…              Джерико прикладывает руку к уху и кричит:              — Что? Я тебя не слышу…              Сэм прерывает его и кричит в ответ:              — Я сказал, что ебать как ненавижу, когда меня преследуют! Ты прав! Теперь уже можешь отъебаться!?              Он скалит зубы и выгибает брови. Джерико отшатывается, вздрагивая при каждом слове Сэма. Когда-то карие глаза теперь сияют золотом на всю комнату. Его плечи напрягаются, а челка падает на лоб, когда он сурово смотрит на Джерико.              За столом царит гробовая тишина, все взгляды обращены туда, где сидим мы. Фрэнсис — в дальнем конце стола, нападающий из команды-соперника Фурий. Он 185 сантиметров ростом, он массивный, с идеальными пропорциями для грозного игрока в лакросс, его серебристо-зеленая майка плотно прилегает к груди и бицепсам, привлекая внимание к шраму на руке, глубокому и протяжному. На висках его темные волосы подстрижены почти под ноль, а густая копна на макушке сужается к кончикам, свисающим почти идеально по центру между черных радужек; в прошлой жизни он мог быть автомехаником. Он скалится; серебряное кольцо в перегородке отбрасывает тень на его зубы, — он похож на минотавра, пыхтящего среди стен лабиринта. Его глубоко посаженные глаза не отрываются от Сэма, пока он пробегает ими по столу. Все взгляды прикованы к нему, пока Фрэнсис обходит мидди, которые естественным образом колеблются между защитниками с нашей стороны и нападающими с другой.              Я смотрю на Сэма, чей взгляд устремлен прямо на Фрэнсиса, хотя его крепкая хватка на моей ноге сжимается с каждой секундой всё сильнее. Этот ублюдок доставлял неприятности в прошлом и Сэму и мне, а теперь он решил доебаться до нас обоих сразу. Он делал смелые заявления, хвастался тем, чего не было и бесчисленное количество раз врезался в Сэма клюшкой поперек груди, просто назло. Приходя домой с синяками на ребрах и треснувшей скулой, Сэм выплевывал имя Фрэнсиса, а я прикладывал лед к травмам из его постоянно растущего списка увечий.              Глубоким голосом, с легким франко-канадским акцентом, который он освоил во время игры за Университет Квебека, Фрэнсис кричит:              — Что ж, мы наконец-то вытащили тебя сюда, и все, что ты хочешь, это, блядь, огрызаться, mon ami? Мой друг              Он поднимает палец, подзывая бармена. Не отрывая взгляда от Сэма, Фрэнсис говорит:              — Бутылку «Фифти Стоун», две стопки…              Сэм вскакивает на ноги и хлопает обеими руками по столу.              — Я тебе не друг, я не собираюсь с тобой пить.              Фрэнсис приближается, отталкивая одного из новичков в команде, оставляя только меня в качестве последней линии защиты Сэма.              — Мы в курсе, ДеГрегуар, именно поэтому мы проиграли нашу последнюю стычку. Верно я говорю, Алекс?              Все Фурии за столом реагируют одновременно.              — Ооооооооо!              — И ты это стерпишь, ДиДжи?              Алекс хмурится и сжимает зубы.              — Не смей, нахуй, втягивать меня в своё дерьмо, Фрэнсис.              — Я же говорил тебе, что спущу с него шкуру живьем и надену ее самолично, как и со всех остальных до него, — огрызается в ответ Фрэнсис, пристально глядя на нее, в то время как Фурии завывают позади него.              Блядь... нет              Я чувствую как сердце начинает биться быстрее, жар разрастается, стремясь вырваться наружу, и электрический поток начинает циркулировать в венах. Глядя на Фрэнсиса, мне хочется блевануть — он привык принижать людей, ему доставляло удовольствие видеть, как они раздавлены.              Поставь его на место.              Уходи... уходи.              Голоса из темноты поют мне.              Я чувствую как напрягаются мышцы ног в готовности броситься и выпустить кишки этому парню через стол. Прежде чем я успеваю пошевелиться, Сэм кладет горячую тяжелую ладонь мне на плечо, удерживая меня. Он говорит тихим голосом:              — Не… не защищай меня, я могу сам, — его рука скользит по моей шее. Каким-то образом я знаю, что с ним все будет в порядке, и вид, как он стоит, готовый защитить себя, вызывает у меня чувство глубокого…              Уважения.              Вот Сэм, почти на голову ниже и на двадцать килограммов легче Фрэнсиса Боуэлла. Он вздымает грудь, заставляя сильнее прилегать рубашку с красными розами, которую он так долго выбирал; его теперь уже золотые глаза стреляют ядом через всю комнату в каждого, кто осмеливается встретиться с ним взглядом. Я смотрю на него в чистом изумлении.              Боже, блядь… Я собираюсь так жестко трахнуть его этой ночью…              Готов поклясться, на долю секунды Фрэнсис останавливается и подвергает сомнению само свое существование, когда его взгляд встречается с глазами Сэма.              Сэм скалит зубы и сдувает фиолетовую челку со своих горящих глаз, качая головой.              — Ну попробуй, нахуй. Давай сюда стаканы.              Стол пустеет практически мгновенно. Стоя рядом с Сэмом, я наблюдаю, как он подносит к губам каждый шот дерьмового канадского виски, его взгляд не отрывается от Фрэнсиса, который после шести стопок начинает шататься. И хотя Фурии кричат, горланят и воют от восторга, я все еще наблюдаю, как Сэм одними губами произносит:              — Сдавайся.              Губы Фрэнсиса кривятся от гнева. Он сплевывает на пол, вытирая рот от остатков предыдущего шота черным платком, который держит за поясом своих спортивных брюк-карго. Он бьет седьмым стаканом по столу, покрытому остатками пролитых напитков, чуть не разбивая при этом стекло. Держась прямо, положив обе руки на стол, он переводит взгляд на Сэма, который последние пятнадцать минут беспрестанно смотрел в ответ, ни разу не колеблясь, почти не подавая виду, что на него как-то подействовали семь шотов виски подряд. Сэма лишь слегка повело, а затем он уперся в стол, вытирая остатки виски с губ и не позволяя их взглядам оторваться друг от друга. У меня начинает все плыть перед глазами в тусклом свете и суматохе этого испытания, которое, казалось, с каждым мгновением становилось все обширнее. Новости об этом противостоянии дошли до кампуса, и студенты устремились посмотреть, кто падет первым. Я прижимаюсь ближе к Сэму, пока идет наплыв толпы; оставить его фланг не прикрытым было бы непростительным оскорблением для Фурий.              Люди мечутся взад и вперед вокруг широкого деревянного стола, но наша линия обороны оттесняет толкающуюся толпу. Сэм и Фрэнсис стоят менее чем в пятнадцати сантиметрах друг от друга. Лезвия в их глазах танцуют опасный вальс друг вокруг друга. Одним быстрым движением Сэм поднимает стакан и позволяет ему плавно приземлиться назад. Его яркий золотой взгляд сияет, он непоколебимо привязан к бегающим глазам Фрэнсиса, который на мгновение растерянно смотрит на своего невозмутимого противника. Я вижу, как с фиолетовой челки Сэма капает пот, и впервые с начала дуэли он ухмыляется. Это похоже на удар по столу, почти сбивающий Фрэнсиса с ног, в тот момент, когда его трясущаяся рука подносит обжигающий напиток к губам. Он задыхается слабым кашлем. Толпа замолкает, ожидая конца, который настолько близок, что даже Фрэнсис в нерешительности оглядывается через плечо, прежде чем резко поставить стопку обратно, уронив ее прямо на пол и разбив. Он крепко зажмуривает глаза, поднимая голову к небу. Сэм вскидывает руку и прижимает палец к груди Фрэнсиса.              — Твоё здоровье, уёбок.              Вытянув вперед руку, Сэм скалит зубы и толкает Фрэнсиса, отлетающего назад на стуле. Он падает с грохотом и распластывается по земле. Его ресницы быстро трепещут, прикрывая веки, в то время как Фурии танцуют вокруг своего побежденного короля. Взгляд Сэма наконец отрывается от него. Он изумленно выдыхает. Кровь приливает к его щекам, и на лице отражается дикая радость. После этого толпа приближается к Сэму, хлопая по спине и взволнованно выкрикивая его имя. Я продеваю руку ему в волосы и прижимаю ее к затылку. Прислонившись к его плечу, я шепчу ему на ухо:              — Да, сука! Ты сделал это, Сэм.              Его карие глаза взрываются полем зелени, и губы встречают мои с таким мощным приливом, что чуть не сбивает меня с ног на стол. Он смеется и поворачивается к Алекс, в шоке смотрящей на него. Она хлопает Сэма по спине, и они смеются вместе, указывая в сторону толпы, собравшейся вокруг упавшего нападающего. Алекс обнимает Сэма и поднимает его над землей в гигантских медвежьих объятиях. Его глаза возвращаются к моим, и на лице появляется широкая улыбка, пока она тащит его за собой, обходя стол по кругу. Двое мидди подхватывают Фрэнсиса под руки и вытаскивают его бухущим до безобразия через деревянную дверь на холод.              После того, как Алекс отпустила его, Сэм хватает меня за руку, наклоняется и целует. Я чувствую привкус виски и победы на его сияющих губах. Закрывая глаза, я ощущаю, как наша сила объединяется и нарастает, она проносится как молния по нашим телам. Он отстраняется и кладет голову мне на шею, прижимаясь ко мне вплотную. Его дыхание постепенно обретает нормальный ритм, а сердцебиение возвращается к стабильной частоте. Он обнимает меня за талию, отстраняется настолько, чтобы его голос достигал только моих ушей, и шепчет:              — Пойдем потанцуем, Макс.              Мы последние, кто покачивается в затемненной сфере некогда переполненного зала, обитого деревом. Несколько оставшихся Фурий быстро собрались и исчезли час назад. Выливая содержимое оставшихся бутылок на пустые, темные и одинокие дороги, их крики и завывания преследуют ночь, в отчаянных попытках сдержать свое безумие под влиянием луны.              Но они бушевали далеко за пределами наших мыслей, наши вдохи переплетаются под одинокой зажженной лампой. На сцене, где когда-то звучали звонкие песни пьяных трубадуров, теперь просто стоит единственный певец со старой и изношенной гитарой с неоновыми струнами. Его голос держит нас с Сэмом парящими, пока мы покачиваемся под медленные струнные ритмы и душераздирающие зовы к ушедшим любовникам. Сэм не отрывает головы от моей груди уже почти двадцать минут; он просто позволяет мне направлять его и окутывать вниманием. Я кладу подбородок поверх его фиолетовых волос, нежно обхватывая руками его шею и спину. Я держу его так близко, как только могу, чувствуя, как каждый сантиметр его тела прижимается ко мне. Он позволяет своим рукам скользить под мою куртку и по коже под моей изношенной и рваной футболкой. Я чувствую, как тело напрягается от каждого прикосновения его пальцев, постукивающих по животу.              Мне хотелось бы втянуть тебя глубже в себя… Мне бы хотелось, чтобы ты стал частью меня.              Словно услышав мои мысли, он останавливается, смотрит на меня своими тяжелыми зелеными глазами и открывает рот, чтобы что-то сказать, но с его губ срывается лишь легкий звук, прежде чем он вздыхает и прижимается обратно ко мне.              — Бар закрывается в пять, — гремит бессвязный и ветреный голос откуда-то из-за пределов нашего безмятежного пузыря. Певец на сцене кланяется и уходит от одинокого табурета, оставшегося стоять под светом прожектора. Единственный звук теперь — это стук наших подошв, приближающихся к скрипучей деревянной двери, ведущей в темную ночь.              Снаружи бара открывается впечатляющая картина. Хэллоуин не за горами, и все витрины по дороге до краев забиты красивыми костюмами.              Улицы кампуса Мискатоника перекрыты по вечерам в пятницу и субботу, чтобы пьяные студенты представляли как можно меньшую опасность для себя и других. Выплескиваясь из дребезжащих окон на газоны близлежащих домов, каждая улица, ведущая к его дому, заполнена яркими вспышками зеленого и серебряного цвета, перемежающимися с небольшими пятнами фиолетовых и синих полос от студентов Аркхэмского университета, которые иногда посещают наш маленький студенческий городок.              Драки в переулках были обычным явлением в Мискатонике, особенно среди Миски Фурий и Валькирий Аркхэма. Я часто встречал Алекс с синяком под глазом или разбитой губой перед игрой, и многих из ее Фурий постигала похожая, если не худшая, участь. Я предполагал, что Сэм был участником драки из-за синяка, который не проходил на его щеке, но теперь я понимаю что к чему. Он прижимает меня к себе, крепче хватая за руку, едва смотря вперед, ожидая увидеть наш путь сквозь тысячи пьяных студентов, заполонивших улицы и круглосуточные бары.              Завернув за угол у старой аптеки рядом с кампусным мостом, мы обнаруживаем, что Алекс прижимается губами к девушке, одетой в фиолетовую джерси Валькирий Аркхэма. Этот небольшой кирпичный переулок ведет прямо к пешеходному входу на металлический мост, пройти через который невозможно, не наткнувшись в конце на Алекс и ее подругу.              — Мне нужно ее отвлекать? — шепчу я Сэму, когда мы стоим в нескольких метрах от их закрученных силуэтов. Все еще немного пьяный, я нахожу это забавным.              Сэм сжимает мою руку.              — Я просто хочу домой, Макс, мы можем…              — Эй, Алекс!! — кричу я во все горло.              — Иисус, блядь, Христос, — бормочет Сэм. Он пытается оторваться, но я притягиваю его обратно за талию, а Алекс пьяная подходит к нам со своей новой сладкой девочкой.              Я узнаю ее лицо, это...              — Харпер Джей? Алекс, это… это главный вратарь Валькирий. Ты в курсе, верно? — Сэм, конечно, первым это заметил, и нерешительность в его голосе говорит о многом, даже несмотря на восемь шотов виски, которые у него в крови. Валькирии не то чтобы славятся своим дружелюбием; их печальная слава об обращении с собственными игроками всем известна, но пока они продолжают обеспечивать чемпионский титул, не имеет значения, что каждые пару лет игрок умирает от переизбытка тренировок. Сэм переводит взгляд с Харпер на Алекс:              — Им не нравится, когда люди трогают их ве…              Харпер во всей своей пятифутовой красе встает перед Сэмом, поднимающим руки вверх, как будто его грабят. Ее фиолетовые глаза светятся под настенной лампой, а рука взлетает вверх, указывая пальцем на Сэма, маленькое кольцо с изумрудом на мизинце отбрасывает лунный свет на ее эбонитового тона кожу.              — Видишь ли, я не их вещь, улавливаешь, вторженец?              Сэм усмехается в ответ.              — Ага… думаю, улавливаю.              Глядя на пьяную Алекс, стоящую рядом, с засосами на шее с обеих сторон, мы оба пожимаем плечами. Харпер пристально смотрит на меня и скалит зубы.              — Ты тоже понял, любовничек?              Ух ты, блядская подстрекательница.              — Да, абсолютно, — говорю я с широкой улыбкой. Ее палец скользит между нами двумя.              Она отступает и снова берет Алекс за руку, уводя ее в дальний конец переулка, где они начинали.              Алекс хихикает, когда они проходят мимо, и говорит:              — Пока, мальчики!              Она машет рукой, когда они теряются друг в друге у темной стены.              Мы оба одновременно издаем «Воу», стоя ошеломленными.              Я смотрю на Сэма и спрашиваю:              — Что за «вторженец»?              Он закатывает глаза, акцентируя внимание на переплетении фиолетовых и черных корней, которые начали бледнеть.              — Она просто злится, потому что я был единственным, кто сделал ей хет-трик в нашей игре в прошлом сезоне, когда я играл за Нью-Йоркский университет, — ухмыляется он мне.              Ебать, а ты горяч.              — Пойдем домой, я так сильно хочу на тебе поскакать, — говорю я вслух, даже не осознавая этого.              Его веки широко распахиваются. — Что… э-э… да, пойдем…              Звук бегущих ног нарушает наш краткий миг покоя, когда группа из трех студентов в фиолетовых одеждах резко возникает из дальнего угла переулка и мчится к Харпер и Алекс у стены. Почти сразу же Сэм замечает цифры на их спинах. Инстинктивно он, кажется, знает почти каждого игрока из Валькирий и, исходя исключительно из этого, говорит:              — Макс, это не предвещает ничего хорошего.              Пять силуэтов толкаются взад и вперед, пока между стенами не раздается возглас «пошли нахуй», сопровождаемый звуком ударов кулаков о кожу. Прежде чем я успеваю подумать, что мне делать, я уже срываюсь с места и бегу к группе. Их голоса становятся громче, когда я замечаю, как Харпер свернулась на земле, держась за живот, окруженная, в то время как двое студентов прижали Алекс к стене. Оглядываясь через плечо, я вижу, как Сэм бежит позади меня, его взгляд прикован к сцене, разворачивающейся перед нами.              Я сбрасываю куртку, но кольца оставляю. Зная, чем это закончится, я хотел, чтобы они, кем бы ни были эти уебки, еще долго ощущали эту ночь. Почти все они похожи друг на друга, верят в полное единообразие, вплоть до цвета огненных волос. Они хихикают в своих темно-фиолетовых джерси с номерами 01, 05 и 08, каждый из которых извергает в адрес Алекс и Харпер столько «шлюх», «тупых сук» и «членососок», сколько захочет. Их собственная безжалостность с историями и слухами о жестоком обращении проявляется в полной мере в тот момент, когда мы сталкиваемся. Первый человек, которого я ловлю и толкаю к стене плечом, — это номер 01, врезающийся лицом в кирпич.              Я слышу хруст его носа, разбивающегося о красную кладку. Не скрывающее ярость лицо, стальные глаза и кожа, испачканная следами сотен драк, встречается со мной. Гриффин Брековски, капитан команды Валькирий, поворачивается, чтобы встретить мою атаку, сжав обе руки в кулаки. — Ох, сраные ублюдки… — он вытирает нос и сплевывает кровь, пока один из его громил бьет Харпер ногой в живот, прежде чем подойти к Гриффину. Сэм находится слева от меня, напротив другого бугая Гриффина, чье имя на груди написано готическим шрифтом — Герхардт. Его голубые глаза переводят взгляд с Сэма на меня, не останавливаясь и не отрываясь, когда он молча разворачивается корпусом к Сэму.              Нет… я…              Я чувствую сильный удар металлом и как трескается кожа на подбородке. Справа от меня вращаются черно-красные здания. Ухватившись обеими руками за холодный асфальт, я начинаю ощущать нарастающий жар, бушующий электрический поток, пульсирующий в моих легких, в моих руках, в то время как могущественные голоса начинают кричать мне, чтобы я дал волю! Звук кулаков, ударяющихся о кости, достигает меня прежде, чем голос Сэма эхом разносится сквозь пелену.              — Свали нахуй отсюда…              На мгновение наступает темнота, когда до моих звенящих ушей доносится звук ударов, сталкивающихся с плотью.              Если бы я только смог отпустить. Дал бы волю этим силам, струящимся сквозь мои кулаки, позволил сделать то, чего они так жаждали.              Возвращая контроль, задвигая эту силу обратно в нутро, я все еще вижу, как пряди молний начинают сплетаться на кончиках моих пальцев и стекать на землю. Мои вены пульсируют, когда я встаю; я чувствую, как кровь капает из носа на некогда белую футболку. Алекс бьет 08 о край металлического мусорного бака, раскачиваясь, дергая и нанося удары по всему, что может дать наибольшую силу. Смотря влево, я с ужасом наблюдаю, как Герхардт держит руки Сэма за спиной, а Гриффин поднимается с земли. Он отводит руку назад и наносит удар по поврежденной щеке Сэма.              Нет! НЕТ!              — Сэм! — я слышу как надломлен собственный голос, пока бегу.              Нахмуренный взгляд Гриффина превращается в широкую улыбку, когда он поворачивается, чтобы встретиться взглядом, прежде чем ударить Сэма левым кулаком, в котором была зажата стопка четвертаков. Я слышу, как тонкий порез Сэма треснул дальше и разошелся вниз, когда Гриффин впечатал усиленные костяшки пальцев ему в стиснутые зубы, выпуская рулон мелочи, покатившейся по улице. Прежде чем Сэм упадет на холодный асфальт, я отпускаю контроль и позволяю молнии взять верх.              Подерёмся.              Она вырывается, как товарный поезд. Я высвобождаю силу урагана, который зарождался и вращался в моем сознании более десяти лет, ожидая и вожделея того дня, когда сможет продемонстрировать силу, данную мне от рождения. Мой кулак сжимается ветром и электрическими силами, пронизывающими каждую вену, кружащимися бурей, спускающейся с гор вокруг каждого сустава, переплетенными с божественной энергией, исходящей из самых глубин моей души. Я разрушаю дамбы и позволяю воде прорваться, затопив все вокруг, ради Сэма. Голубые глаза Герхардта расширяются, когда облаченный молниями кулак, закаленный тем, что казалось самим воплощением Гефеста, врезается в его сжатую челюсть. Он поражает силой, сравнимой с выстрелом из дробовика. Я чувствую, как каждый зуб, каждая кость, каждая мышца, о которую ударились мои костяшки пальцев, разлетаются на кусочки, застревающие осколками, в разорванных деснах. Черные повязки на моей руке распадаются на ленты. Гриффин реагирует на удар тем, что откусывает кончик своего языка и почти проглатывает его, в то время как импульс моих кулаков продолжает выбивать ему коренные зубы. Я кричу кому угодно, любому духу или божеству, чтобы выслушали, собрав все свои силы и могущество:              — Не. Трожь. Его. Блядь!              Тело Герхардта пролетает пятнадцать футов, прежде чем удариться спиной о кирпич, подняв гигантское облако пыли из трещин раскрошенной глины. Туннель из кружащихся мелких обломков — это все, что я вижу, все, что я чувствую. Пульс проносится через каждую вену, через каждый сантиметр кожи. Я чувствую себя на грани краха из-за огромного количества энергии, которую только что выбросил. Мои ноги слабы, истощены и утомлены. Я опускаюсь на колени рядом с бессознательным Сэмом и беру в ладони его окровавленное лицо. Он кашляет и едва открывает один глаз; другой уже заплыл. Меня все еще одолевает непостижимая ярость, когда я замечаю, что бахрома его фиолетовых волос смешана с кровью, склеивая локоны на взмокшем лбу. Есть только сила, сила, которую нужно применить, и я поднимаю взгляд на Гриффина. Я вижу страх в его глазах. Он медленно пятится и выходит из переулка, за ним быстро следует другой его сподвижник, не слабо получивший под зад от Алекс. Пыль оседает, и в холодной ночи разносится вой сирен. Алекс и Харпер, хромая, проходят мимо едва дышащего Герхардта и сворачивают за угол. Подняв Сэма на руки, я мчусь к входу на мост так быстро, как только могут меня нести ноги. Я слышу, как Алекс зовет меня, пока выбегаю из переулка. Ее голос задерживается в ночи позади нас. Я чувствую себя стремительным, легким, как воздух, и наполненным энергией, которая течет из моих кулаков к ногам. Я молюсь богам, луне, всему, что готово слушать, чтобы доставить Сэма домой как можно быстрее.              Я чувствую молнию, которая ударила из моего кулака в его челюсть, теперь заставляя меня бежать на полной скорости полмили обратно к его дому. Глядя на Сэма, я вижу, что у него открыт один опухший подбитый карий глаз, что смотрит на мою руку, полностью обнаженную от удара; каждая вена вздувается, когда через нее проходит энергия. Он пытается улыбнуться, прежде чем уткнуться окровавленным носом в мою руку. Кровь размазывается по моему предплечью. Его затрудненное дыхание начинает замедляться до нормальной скорости. Пурпурная и красная плоть, смешанная с его волосами, вызывает у меня желание вернуться и прикончить Герхардта; пульсирующая вздымающаяся сила снова просит высвобождения.              Момент, когда кулак Гриффина столкнулся с Сэмом, продолжает прокручиваться в моей голове; Я видел, как его глаза распахнулись в мою сторону, крича о помощи, когда разрез пролетел по линии его скулы, расширяясь еще дальше, навсегда оставляя болезненное напоминание о моей собственной несостоятельности. Мне придется смотреть на это ежедневно, на его лицо, окрашенное ужасной смесью синих оттенков, и думать, что я мог бы помочь, если бы не пытался так отчаянно сдерживаться.              Слабый кашель Сэма, от которого желчь и кровь попали мне на руку, возвращает меня к реальности.              — Я… я пытался, Макс, — шепчет он тихим голосом мне в руку, в то время как его голова с глухим стуком падает на мою грудь, когда он изо всех сил старается не заснуть.              — Сэм, не надо… пожалуйста, мы почти пришли, просто держись. Я поднимаю его выше на руки, пока мы пересекаем сухую траву в саду перед забором.              Легкий поцелуй, оставленный его разбитой губой вдоль моего предплечья заставляет мысли работать быстрее, когда мы проходим через металлические ворота его комплекса.              Я могу это исправить. Я могу это исправить. Я могу все исправить. Ебать. Ебать! Это то, что ты получил, это то, что ты заслужил за то, что отпустил, за то, что вовлек его в это. Это у тебя должна быть сломана скула, заплывший глаз и кровоточащие губы. Не у него. Больше ты не будешь сдерживаться. Ни за что, блядь! Ты идиот! Ты тупой, ебаный, кусок дерьма. Все кончено. Ты втянул его в это. Ты знаешь, что есть только один выход.              Ты знаешь, что тебе следует сделать.              Гигантскую дубовую дверь, на открытие которой обычно требовалось столько усилий, я пинаю с силой мула, отбрасывая ее в заднюю стену, стуча и опрокидывая небольшую подставку, на которой стояла латунная чаша, полная различных ключей. Звуки сотен падающих на пол металлических предметов сплетаются в симфонию навязчивого звона. Я уже поднимаюсь по лестнице и уже оказываюсь в ванной, прежде чем слышу звук захлопнувшейся двери позади меня.              Сэм вздрагивает, когда я прикладываю небольшой ватный тампон с перекисью водорода к опухшей ране под его правым глазом.              — Мы не можем продолжать устраивать свидания, которые заканчиваются драками. Это как плохой любовный роман, знаешь? — фыркает он с искаженной ухмылкой; его голос хриплый от боя. Едва держа глаза открытыми, Сэм покачивается влево и вправо под клиническим белым светом люминесцентных лампочек над зеркалом в ванной. Он сидит на стойке, одетый только в зеленые шорты для бега, чтобы я мог залатать и перекрыть его раны. Его опухший глаз распахивается, когда я слегка надавливаю, чтобы остановить все еще кровоточащую рану на его лице; он морщится и отстраняется от боли. Маленький карий глаз, смотрящий на меня из-под тяжелого, фиолетово-синего, опухшего века, не покидает меня, пока я наклеиваю медицинский пластырь.              Блядь, ебаный ты нахуй, блядь, я позволил этому случиться, я позволил ему пострадать. Я обещал защитить его. И я не могу. Я этого не сделал. Без меня ему было бы безопаснее.              — Блядь, Сэм, мне очень жаль. Это… это все моя вина, — хнычу я. Он наклоняется вперед и кладет мне на плечо разодранную руку, покрытую порезами и синяками вдоль костяшек пальцев.              — Макс, не надо. Все нормально…              — Нет, это, нахуй, не нормально! Ты себя в зеркале видел?              Гром в моем голосе чуть не сотрясает зеркало, и Сэм морщится. Я чувствую, как все это вытекает из моих вен.              — Этого бы с тобой не случилось, если бы я никогда не встретил тебя, если бы не потащил тебя пить, хотя ты вообще этого не хотел, если бы я не поцеловал тебя той ночью в доме…              — Прекрати, — избитая рука закрывает мне рот. — Мы все делаем свой собственный выбор, а теперь, черт возьми, поцелуй меня, прежде чем я здесь потеряю сознание, — тусклые карие глаза Сэма начинают светиться зеленым, когда он морщится от боли, от пульсирующих клеток крови, пытающихся залечить рану, которая никогда не заживет. Любой, у кого когда-либо был микроперелом, понимает, что эта трещина никогда не зарастет. Больницы отправляют людей с пакетами со льдом, аспирином и огромными счетами, похлопывая по спине в случае таких травм. Однако он знает, что становится только хуже, и все же сидит здесь и улыбается.              Почему он делает все таким пиздецки сложным! Разве он не понимает!! Нет, нет.              Я стою между его раздвинутыми ногами, оба колена расцарапаны о жесткий черный тротуар, на который он упал. Его ладони скользят вверх по бокам моих ребер, нежно лаская напряженные мышцы. Положив руку ему на грудь, я чувствую, как учащенно бьется его сердце. Запустив руки во вьющиеся черно-фиолетовые волосы, я осторожно притягиваю его к себе, целуя в место поверх пластыря, который начал темнеть в центре, прежде чем поцеловать его в губы. Он хватает меня за предплечья, прежде чем отпустить. Он поднимает руки к моей груди и подбородку; дрожь расслабления пробегает по его телу, прижавшемуся к моему холодному и потемневшему торсу. Я чувствую, как его нога обхватывает мое бедро и крепко сжимает. Он издает всхлип, который пронзает мне душу. Наконец, все его тело одновременно расслабляется. Отстранившись от моих губ, он кладет голову мне на плечо и быстро засыпает.              Подхватив Сэма во второй раз за этот вечер, я думаю о том, как ощущается его вес, как он выглядит таким умиротворенным и спокойным, свернувшись калачиком у меня на руках – все еще пульсирующих с зовом к битве – пока я иду к его кровати. Я осторожно кладу его голову на подушку из синей тафты и убираю фиолетовую челку, задержавшуюся на веснушках, рассыпающихся по его неровному носу. Пододвигая стул, я сажусь рядом с ним, прикрывая одной рукой его щеку. Я слежу за окнами и дверьми на предмет любого приближения, любого человека, который посмеет нарушить его покой. Я чувствую, как засыпаю в кресле, вижу, как его взгляд манит меня, ласкает и наблюдает за мной, пока я иду с Гипносом.