Часть 37
25 июня 2025 г., 23:12
В номере отеля тепло. Подушка ощущается мягкой под головой, пока Сэм заказывает пиццу. Мне нужно поесть, мне нужно много из того, что я не могу сформулировать. Я едва могу говорить, если вообще могу. Я пытаюсь предложить Сэму утешение. Если бы его не было, я не знаю, как долго бы отсутствовал, не знаю, вернулся ли я из той пустоты. Этот смех, этот хохот, желание чего-то. Он пытался ворваться, пытался сломать меня. Как долго он был там, спрятанный, замаскированный и покрытый моей ненавистью к матери… к брату.
Садясь на кровать, Сэм кладет свою руку на мою. Я чувствую, как напряжение уходит из тела, вытекает через руки и в его сердце. Он подносит мои пальцы к своим губам и слабо дышит на них. Кажется, он говорит с ними или со мной, я не могу сказать.
— Пожалуйста, я не знаю, что делать, — он дрожит.
Капля падает мне на руку. Он плачет.
Я раскрываю ладонь и кладу ее ему на лицо, поворачивая его к себе.
— Сэм, ты сделал намного, больше, чем я заслуживаю...
— Прекрати, Макс! — он тянет мою руку вниз, толкая ее к кровати. Это вырывает меня из тумана в реальность. Я вижу молнии в его взгляде, огонь. Его дыхание становится тяжелым, а по лицу катятся слезы, падая на открытый торс.
— Ты, блядь, продолжаешь это говорить, но я знаю, что это неправда! Прекрати эту ебаную ложь! Прекрати отрицать, что ты правда заслуживаешь чертового счастья хотя бы раз в жизни!
Его взрывной голос, крики, это больно, но...
Впусти его. Впусти его. Впусти его. Впусти его...
— Пожалуйста, перестань кричать, Сэм, — он практически на мне. — Мне... мне жаль.
У меня больше нет сил бороться, не сейчас. Он выдыхает, как будто затаил дыхание на тысячу лет.
— Блядь, я не хотел на тебя кричать, я просто... Я знаю, что ты заслуживаешь гораздо большего, чем ты думаешь, — он опускает голову к моей ноге и растягивается на кровати, частично свисая с нее.
Я кладу руки на его виски и начинаю нежно тереть по кругу. Он говорит, хотя я его едва слышу, потому что каждую минуту каждого часа я слышу голос матери на ветру, по телевизору или из вестибюля. Каждая упавшая коробка — словно выстрел из револьвера, каждый крик — вопль.
Дядя Гор, этот ублюдок, этот гребаный ублюдок, они все лгали. Она сбежала и была убита, с моим братом, едва зародившимся в ней, мертвой, оба мертвы, все пропало... тот человек в грозу, я уверен, что это был его гребаный ребенок, я уверен, что она трахалась с ним в ту ночь, когда я его видел, и она сбежала, она хотела моего брата, она не хотела меня. Она предпочла оставить меня моему отцу, чтобы тот бил меня, чтобы меня лапал мой собственный бухой блядский отец, пока мать трахалась в Вирджинии, и умерла, с братом-бастардом, от изменщицы-шлюхи, от... от...
Я не переставал плакать с тех пор, как мы ушли с кладбища, но сейчас все по-другому: дыхание и пульс учащаются, кажется, что я сейчас взорвусь от эмоций, с десятью годами сдерживаемого гнева и ненависти, извергая то, что бы сейчас не чувствовал, стремительно несущееся, как река по склону горы. Я сажусь в кровати и начинаю реветь.
— Сэм... Сэм, я-я не могу с этим справиться, что я сделал не так? — запинаюсь я.
Я закрываю лицо, чтобы видеть лишь темноту. Ладони мокрые. Голова гудит. Я пытаюсь отдышаться среди потока слез. Это были самые сильные головные боли из всех, те, что вызваны тягучими слезами, надрывным плачем.
Ощущение холодных колец на руках — первое, что я могу заметить. Затем беглые поцелуи вдоль скул, вниз по дорожкам слез — он перекрывает поток.
— Я здесь, Макс, я здесь. Ты не сделал ничего плохого, ты был просто ребенком.
Он обнимает меня и укладывает обратно на свою грудь. Мы падаем на подушки и крепко прижимаемся друг к другу, пока ночь не наступает за пределами нашей маленькой персиковой комнаты.
