Плоть и Кость [Flash and bones]

      Сладкий влажный воздух Вирджинии проплывает мимо меня, когда мы открываем двери нашей синей Honda Civic Sport Uber. Часовая поездка — это долгое время, когда ждешь конца дороги, единственной причины, по которой мы проделали этот путь, чтобы наконец увидеть, достижимо ли чувство завершенности после стольких лет.              Когда машина катится обратно по грунтовой и каменной дороге, прочь от десятифутового арочного входа из камня, я вспоминаю тот день, когда дядя Гор приблизился ко мне дождливым, грозовым вечером; день, когда моя мать прижала бы меня к себе и напомнила бы, что шторм — это всего лишь божественное явление.              Вместо этого, пока сила мерцала и загоралась, пока гром гремел в его кабинете редкостей, я сидел за этим столом, зная, каким-то образом зная, что это конец. Входная дверь захлопнулась, и гром прокатился по окнам. Дядя Гор приблизился в своем халате персикового цвета, его густые серебристые волосы, которые обычно были так аккуратно уложены, стояли дыбом, кусок дымящегося пергамента в одной руке. В другой — цепь.              — Макс, нам нужно поговорить о твоей матери. Мальчик, она умерла, твой отец тоже, — положив пергамент на кухонный стол, он сел на деревянную скамью рядом со мной. Она застонала под его весом, когда он положил обе руки на стол и уставился в окно. Бумага горела на столешнице, пока не остался только запах золы и дыма.              Прохладный ветер обдувает мне лицо, снова фокусируя внимание на текущей задаче, на кладбище передо мной; десять лет прошло с того воспоминания. Земля под моими ботинками мягкая. Я позволяю себе погрузиться в окружающую обстановку и закрываю глаза.              — Макс, я могу что-нибудь сделать? — его сладкий голос скользит к моим ушам сквозь ветер.              Сэм стоит рядом со мной в своей худи и спортивных штанах. Я оделся просто, как и в любой другой день, но рваные черные джинсы и черная толстовка с танцующим скелетом спереди не совсем подходили для этой сцены.              Он сжимает мою руку, мягкий металл его колец вдавливается мне в кожу, обеспечивая мгновенную броню для моих многочисленных ахиллесовых пят.              Я делаю глубокий вдох и смотрю, как деревья качаются на зимнем ветру.              — Ты молодец, все правильно. Но я… — я перевожу взгляд на землю, — идём.              Кладбище Калпеппер — это местный, а не окружной, государственный или федеральный участок. Оно обшарпанное и заброшенное. Ворота возвышаются, но полностью скрыты древним лесом. Мать-природа находится в непрерывной и победоносной битве с усопшими.              Раскинувшийся на две сотни акров участок огромен, а названия лишь отчасти систематизированы. Кажется, самые старые могилы, те, чьи известняковые головы только выдавали свой выветренный возраст, стирая любые указания на то, кто похоронен под ними, находятся в центре.              Массивная колонна прорывается из земли, окруженная восемью или девятью более мелкими табличками, расположенными в грязи.              Мы смотрим на башню издалека, она возвышается над линиями деревьев.       Я смотрю на Сэма, оранжево-бурая листва отражается в его карих глазах, перескакивая с точки на точку, с могилы на могилу. Я беру его за руку и веду по тропе, мимо домика могильщика, мимо ветхой часовни и на небольшой холм, где простая табличка гласит «Вы здесь», указывающая на стрелку на серой старой карте.              Сэм начинает зачитывать годы вслух, пока я осматриваюсь. Это кажется сюрреалистичным, словно сон. Мой разум начинает блуждать, задаваясь вопросом, что же я здесь делаю.              Что, блядь, я здесь отыщу? Было ли вообще какое-то завершение? Что это вообще значит? Мне что, выкопать ее кости, кричать на них и вопить о том, как ужасно это было и как приятно, должно быть, расслабиться в земле? Это что-то изменит? Это разрушит проклятие?              Кровь в венах вскипает; зрение, мое окружение становится расплывчатым. Я кладу руку на плечо Сэма, и он смотрит на меня и подхватывает за талию.              — Идём, Макс, я думаю, я нашел, где она может быть, ты сказал, что она умерла в две тысячи...              — Она умерла в две тысячи пятнадцатом году. Сэм, что я здесь делаю? — мы начинаем идти по кольцевой тропе мимо тополей и надгробий конца двадцатого века.              — Мы здесь, потому что тебе нужно быть здесь, может, ради себя, может, ради нее. Я не... — он останавливается перед медной скамейкой с видом на небольшую долину. Он поворачивается ко мне лицом, загораживая зимний ветер, вальсирующий между деревьями.              — Я здесь ради тебя, я хочу, чтобы ты нашел ответы, и я хочу помочь тебе отыскать их, — он останавливает меня прямо перед собой. Я смотрю ему в глаза и пытаюсь объяснить.              — Я знаю, что ты хочешь здесь быть, и я знаю, что мне не нравится просить об этом, но ты всегда, кажется, готов, это... — я смотрю на свои ботинки, — это просто приятно.              Я чувствую, как холодные пальцы поднимают мой подбородок, прежде чем прохладные губы прижимаются к моим. Моя рука естественным образом перемещается к его груди.              Облака, собиравшиеся с середины утра, начинают ронять крохотные снежинки на наши лица, что так близко друг к другу. Я натягиваю его капюшон, пока он прижимается лицом к моему плечу. Когда я смотрю на него, вижу, прямой, как стрела, под рощей платанов ее надгробный камень.              Он выглядит как гнилой зуб, торчащий из земли; одиночный белый блок не выше двух футов. Здесь пролегает мое освобождение.              Сэм смотрит на меня и поворачивается туда, куда направлен мой взгляд, к маленькому круглому отверстию под пологом пустых ветвей. Моя рука сжимается, когда он смыкает свои кольца вокруг дрожащих моих, холодных от кусачей утренней погоды. Холодных от боли.              Ох, блядь. Ох, блядь. Ох, блядь.              Каждый шаг к ней ощущается как шаг к забвению; я начинаю потеть, несмотря на холод. Я чувствую это под руками, по коже головы, каплям, стекающим мне на лицо. Тяжелый воздух переплетается с моим собственным затуманенным разумом. Сердце скачет неумолимыми волнами, громкими, как ракета. Крики, вопли, стук, разрывающие каждый осознанный страх моего прошлого, ночи в ванной, покрытые синяками, ноющие от боли ненависти, от жестких приземлений, которые удавалось найти каждому кулаку. Кровь на досках, на ее волосах, где он мог ударить ее головой в особенно бурные ночи пьянства, крики «Шлюха! Изменщица! Прелюбодейка!», разрывающие жаркий летний воздух, в то время как соседи смотрели из своих окон, ничего не предпринимая, как это всегда бывает с людьми, испытывающими страх.              Я боюсь того, что могу найти перед нами... и ничего не могу сделать.              Я чувствую, как его нос упирается мне в шею, его дрожащая, холодная рука у меня на груди.              — Макс, ты не должен.              — Нет, должен, это... больше, чем просто быть здесь, что-то тянет меня, — я смотрю в сторону Рая, на тяжелое серое небо, которое нависло над нами с момента нашего прибытия, словно горгулья над собором, всегда на стороже.              Вот ее надгробие. Где она лежит? Стою ли я на ней, стою ли я на многих могилах, многих камнях, многих тенях?              Сэм смотрит на камень, читая вслух эпитафию, выгравированную золотом.       

      Лета Дж. Килас 1975-2015

      Любимая мать

      Слишком рано забранная, навеки во славе, с её сыном

      

      Мысли тут же стремительно проносятся, когда я перечитываю надпись.              ...её сыном? Её сын? Я здесь... нет... если только...              Реагируя неосознанно, я выкрикиваю:              — Что? Что!?              Я читаю и слышу слова, но не понимаю их. Я здесь, прямо здесь, стою с Сэмом, не «во славе», не в чем-то, кроме страданий и ненависти. Что это? Что это значит, нет никакого освобождения, лишь смятение.              Что... что... что?              В глубине живота что-то начинает подниматься, быстро нарастая в жаре и размерах.              С затуманенным зрением я смотрю на Сэма за помощью, за объяснением, которое он никогда не сможет дать.              — Что это, нахуй, значит? Я прямо здесь... верно, Сэм? — его глаза светятся самой глубокой печалью, которую я когда-либо видел. Они встречаются с моими и смотрят в сторону, обратно на камень.              Его руки нежно гладят мое плечо, поворачивая меня влево. Рядом с могилой моей матери находится еще одна. Это не может быть мой отец; он был похоронен на севере.              Что все это значит, дядя... пожалуйста... дядя Гор, зачем ты послал меня сюда? Увидеть мою мать, мою мать, которая бросила меня на съедение волкам, самому крупному из них, что не просто сдул бы дом, но и съел бы маленьких поросят, собственного ребенка, как Кронос съел своих детей...              — Макс, смотри, — голос Сэма надломлен.       

      Перси Ф. Килас 2015

      Возлюбленный сын, никогда не видевший света,

слышимый небесами

      В объятиях своей матери

             Тьма почти сбивает меня с ног, мне становится дурно. Земля поднимается, чтобы приветствовать меня; мои колени и руки касаются земли, чтобы я не рухнул лицом вниз.              Кости, их кости, не могли быть, не могли быть, не могли быть, не могли быть, не могли быть, не могли быть...              Земля холодная, темная, неподвижная.              Брат, брат, брат, брат. Они вместе. Убиты.              Звук выстрела раздается в ушах, из-под земли я слышу предсмертные крики, внезапный глухой удар тела, тел, ударяющихся о мягкую землю, впитывая багровый поток от мимолетных останков моей матери, моего...              — Брат, — слово выскальзывает сквозь сжатые зубы.              Земля и тьма подкрадываются все ближе и ближе; мой разум, кажется, не в состоянии разгадать то, что я только что увидел. Джинсы начинают впитывать влагу из сырой почвы, ее холодное присутствие распространяется от колен до головы.              Пожалуйста... просто сделай это... убей меня сейчас... пожалуйста.              Там, в моем сознании, моей стенающей душе, я слышу ответ в хаосе мыслей, на мою просьбу закончить это здесь.              Где-то вдалеке раздается карканье великого существа.              ХАХАХАХА НИКОГДА НИКОГДА НИКОГДА НИКОГДА НИКОГДА.              Я чувствую себя окруженным, зрение, которое до этого момента все еще было сосредоточено на этой могиле, теперь начало угасать, темный круг окутал мои мысли, которые, кажется, бегут неконтролируемо. Слабо. Слабо.              Кто это стучится в мой потолок, в мою крышу, это безумие?              Спускаясь вниз, дразня, блея, взывая ко мне, прося войти, умоляя, заставляя, вынуждая дать пройти, я могу впустить его... Я могу открыть дверь.              Я достигаю реальности, бронзовых внутренних задвижек и начинаю их открывать, когда все это оттягивается назад, как вихрь; американские горки, которые достигли своей вершины и теперь скользят обратно по рельсам.              Он движется, центр тьмы начинает закрываться, окружая, пока...              — Макс!              Открыв глаза, я вижу серое небо над собой и чувствую влажную грязь у себя за спиной.              Пряди фиолетовых волос и карие глаза попадают в мое поле зрения, почти полностью закрывая сцену. Он поднимает мою шею руками. Его колени согревают мне голову, когда он кладет ее туда. Я смотрю на него, мои мысли все еще кружатся в воспоминаниях последних пяти минут.              Над нами я вижу ворона, кружащего над головой. Прорываясь сквозь крики, смех, всеобъемлющую ненависть и смятение, которые катятся по моим венам, я думаю, что слышу, как он говорит, ворон...              — Мистер Стервятник? — слабо срывается с моих дрожащих губ.              Сэм приподнимает бровь и наклоняется, заслоняя небо над собой.              — Кто? Нам нужно вернуть тебя, Макс, пожалуйста. Ты напугал меня.              Вставай. Вставай. Вставай.