Смерть – милость

      Люциус говорит мало. Чаще вообще не говорит. Иззи в принципе на это поебать; Иззи считает, что раз гулящий мальчишка выжил, то это уже удача для него. Пусть не жалуется.       Так что они, в основном, молчат. Иногда Люциус читает (перечитывает уже сотый раз) остатки тех книг, которые лежали в закромах ёбаного Стида Боннета, в тех же самых, в которых прячется сам Люциус. Иззи иногда (почти всегда) пьёт и думает нахуя ему всё это. Это становится, вроде как, неизменным событием.       Эд на фоне продолжает ехать головой в неизвестные дали, хороня свою тоску по Боннету на других кораблях, сжигая их книги и свои чувства, наверное, тоже пытается. Эд переплавляет свою боль в ярость кракена; а Иззи думает, что вот он тот же самый, за которым он следовал годы, за которого был готов сдохнуть, ради которого приходилось выживать.       Тот же самый, но не тот.       В нём больше слепой злости и тупости из-за этого. В нём теперь ни намёка на того Эда, с которым можно с одной доски в море прыгать.       Что ж, как говорил бывший владелец этого проклятого судна, всё решает разговор. Иззи говорить не умеет, да и не хочет начинать. Только вот. Эд. — Он теперь кракен, — говорит Иззи. — Тебе же нравилось, что он весь такой дикий больной ублюдок, нет? — Спрашивает Люци, вероятно, потеряв чувство страха. Ему, вероятно, так можно. Он почти сдох в море.       Люциус поднимает взгляд на него, когда не слышит ничего в ответ. Иззи пялится на очень интересную — совершенно обычную — стену. — О, — издаёт звук мальчишка, а выглядит так будто открыл тайну мироздания. — Я понял. — Что ты, блять, понял? — Из злость вызвать пытается, но у него сил примерно нихуя осталось. Кракен словно изнутри его жрёт, останавливались лишь перед самой смертью, чтобы выжил, чтобы не сдох. Сдохнуть под командованием Чёрной Бороды теперь — милость божья.       Иззи в богов не верует, у него всегда лишь одна вера была. И всё наебалось. — Любовь, лёгкая рука, не обязательно должна быть взаимной, чтобы она звалась любовью. В этом её постоянная трагедия. В этом, наверное, есть и красота, которую воспевают писатели в своих строках на протяжении веков, — говорит Люциус, смотря на него и одновременно мимо него. И это самый длинный диалог, который они вели до сих пор, не испытывая желания свернуть друг другу шеи. Ладно, Люциус, вероятно не всегда горел этим желанием, но Иззи он бесит до скрипа зубов с первой встречи. Как и всё на этом корабле. — Это вообще к чему? — Спрашивает Иззи снова.       Люциус улыбается слегка и в его глазах боль и сочувствие, и понимание; Иззи хочет вырвать ему глаза чтобы не смотрел так. — Ты не мог поддержать Эда и он обратился в кракена. Ты не мог, потому что тебя никто не поддержал, когда твоё, несомненно злое, сердце разбилось. Тебе так хотелось прежнего эда-чëрную-бороду, что ты сломал его, — его голос становится шёпотом, льющимся в уши. Словно песня сирен. — И что теперь? — Вопрос вырывается раньше, чем Из успевает залить его глотком обжигающего пойла. Люциус ковыряет деревянный палец, наверное, думая о своём мужике. Иззи почти противно, что они в этом слишком похожи. — Я сомневаюсь, что теперь даже Стид сможет починить его и приручить кракена. А если и смог бы, то мы не узнаем, — он стукается затылком о стену.       Потому что ёбаного Стида Боннета здесь нет. Потому что ёбаный Стид Боннет бросил Эда. А теперь они все брошены на съедение кракену.       И в этом есть вина Иззи. Мерзкое ощущение окутывает холодком по всему телу. — Мне жаль, — уходя, шепчет он и оставляет половину бутылки Люциусу. — Как и мне.