Зачем мне нужен ты, когда у меня есть зеркало?

Антон Арсения любил и наконец-то ощущал эту любовь в ответ. Теперь он точнее понимал чужое поведение, а ещё видел, когда нужно подойти и сказать, что Арсений самый невероятный, самый красивый и самый идеальный. С каждым днём Антон узнавал этого человека всё лучше и чувства менялись, они росли и из разряда слепой сумасшедшей влюблённости превращались во что-то нежное и жизненно важное, жизненно необходимое. Без Арсения Антон просто уже не представлял своего будущего. Они жили в Москве: вместе, и Шастун словами не мог описать, что он испытывал, когда видел Попова рядом с собой каждое утро в постели. Сердце сжималось, а на губах расцветала глупая улыбка. Он часто просто лежал рядом и смотрел на Арсения, это времяпрепровождение почему-то привлекало его больше, чем сон. Попов иногда просыпался под его внимательным взглядом и прятался под одеяло, а ещё не верил, что кто-то настолько может его любить, но Антон старался его каждый день в этом убеждать. С Арсением было сложно, но это сложно не относилось к разряду «невыносимо». Скорее из-за сложностей было интересно. Арсений по-другому думал, и Антон постепенно перестраивался под его тип мышления. Ему нравилось лучше узнавать этого человека. Загоны Арсения всё ещё вылезали наружу, и они постоянно искали способы, как сосуществовать, не думая о каких-то общественных статусах и разнице в количестве аудитории и любви со стороны фанатов. Арсению было сложно, Шастун это видел. Тот стремился быть первым, самым востребованным, хотя бы просто успешным, и выматывал при этом себя до полного истощения. Антон был рядом, Антон поддерживал каждый его шаг, Антон заставлял Попова отвлекаться и отдыхать. Спустя какое-то время Арсений, наверное, понял, что является для Антона самым лучшим, и уже хоть в чём-то перестал стремиться к идеальности. Сложно ещё было из-за всяких мелких бытовых проблем, они, измученные работой, иногда могли взбеситься из-за чего-то незначительного и даже дойти до повышенного тона и обид. Но это быстро решалось, стоило лишь час отдохнуть и осмыслить ситуацию. Антон сам старался не злиться ни на кого из-за усталости, Арсений тоже постепенно становился мягче. Иногда, наоборот, было страшно наблюдать за сдержанностью. Когда после тяжёлого рабочего дня в чужих глазах оставались только пустота, апатия и полное отсутствие сил, Шастун чувствовал, что какие-либо эмоции, пусть и негативные, смогли бы человека воскресить. Но нарочно он никогда на рожон не лез, просто обнимал крепко, засыпая рядом, целовал в напряжённый, наморщенный лоб и иногда предлагал выговориться, чтобы оставить все беды и трудности прошлого дня. За всем этим Антон, кажется, начал терять связь с собой. Раньше, до встречи с Арсением он не то, чтобы был зациклен на себе, просто у него была какая-то уверенность, он знал, что его шутки и поведение нравятся людям. Конечно, он мог быть самоироничным, но каких-либо внутренних загонов у него не имелось. Потом он увидел, как это всё сложно у Арсения устроено, и просто решил, что у него самого всё окей и всё будет окей и что он никогда не почувствует себя каким-то не таким: не симпатичным публике, неинтересным, скучным. Поначалу в «Импровизации» переживания всё же имелись, но это был скорее страх не поймать связь с остальными участниками: сложно было первые несколько лет, когда приходилось работать с практически незнакомыми людьми, с которыми они виделись несколько раз в год на съёмках. Тогда его поддерживали эти самые коллеги и Арсений в том числе, хотя в тот момент чужая поддержка была замаскирована и Шастун не всегда её видел. Спустя какое-то время он просто перестал думать о том, что может не получиться. С коллективом они сроднились, друзей-импровизаторов Антон иногда понимал лучше, чем себя. И всё было у Шастуна хорошо, для него даже казалась странной постоянная рефлексия Арсения по поводу своих слов, действий, вида в той или иной ситуации. Он, конечно, старался понять Арсения и ни за что бы его не осудил, но просто не мог перенести это на себя. Новогодний «Громкий Вопрос» 2023 года он пересматривал ещё несколько раз и убеждался, что, что бы он ни делал, смешил публику и получал одобрение. И это был он настоящий, и он себя такого показывал и наслаждался этим. Но переживания за Арсения заняли большую часть в нём, и думать обо всех нюансах касательно своей внешности и поведения не хотелось. Образ, который он создал и которого придерживался, как-то приелся. Анализировать и размышлять, почему так получилось, почему он менялся, желания не было. Поэтому Антон спонтанно сменил причёску, покрасил волосы, начал пробовать другие стили в одежде. И вроде всё ему нравилось, всё казалось нормальным, правильным, интересным. Но на вопрос, кто он сейчас, Антон ответить не мог. Даже в его голове его собственного нового образа не отображалось. Шастун просто притворялся, что всё хорошо. Да, может быть, в отношениях с Арсением хорошо и было, но вот с собой точно имелось что-то нерешённое. Антон списывал это на кризис среднего возраста и отправлял тревожные мысли куда подальше. Арсений после их откровенного разговора и признания в любви стал другим, стал более внимательным к нему. И это Антона отвлекало от всего остального. Попов дарил ему подарки, это было всегда неожиданно, и Антон радовался как ребёнок. Арсений просто проводил время с ним, придумывал им всякого рода интересные совместные занятия. Арсений прислушивался к его словам. Близость тоже кардинально изменилась. Они немного отошли от зеркал, теперь смотрели друг другу в глаза, хотя те тоже в каком-то смысле были зеркалом. Но теперь Шастун замечал и ощущал в несколько раз больше отдачи. Получалось всё прекрасно. И в такие моменты любые проблемы не были важны.

***

Антон подозревал, что их креативная команда полнилась шипперами, потому что импровизацию «чужие руки» могли придумать только они. Такая позиция для Антона и в обычной жизни за закрытыми дверями была очень интимной, а находясь на глазах тысячи зрителей, Шастун чувствовал, что они балансируют на грани и кто-то может рассмотреть здесь достаточно жирную пропаганду запретной в России аббревиатуры. — Повторим дома, — сразу же предложил Арсений и уточнил, — перед зеркалом. Кажется, такое уже у них было и до этого, так что Антон не чувствовал подвоха. Но, в отличие от его ожиданий, Попов решил быть сзади, так же как и на съёмках. Теперь именно его собственное нагое тело в полный рост виднелось в отражении. Перед Арсением он спокойно раздевался, да и своего вида не стеснялся во время их близости, они уже через столько всего прошли. Но в данный момент он наконец-то очутился будто перед своим образом, который лицезрел целиком и мог изучить. Арсений, уже тоже находившийся без одежды, подошёл вплотную и слегка коснулся его плеч, а потом направил руки под его. Горячее тело прижалось сзади, и Антон затаил дыхание. На съёмках было также, рядом с Арсением, тем более в такой близости, он не мог здраво мыслить. Для всех в этой сценке они должны были быть одним человеком, Антон иногда чувствовал, что в отношениях они прям срастаются воедино, и это его ничуть не волновало. Волновало — чужое дыхание, горячая кожа и член, прижимающийся к его ягодицам, на сцене он тоже ощущал возбуждение Арсения и чудом сдерживал своё, хотя это было скорее заслугой одежды, которая не показывала его проблему. Антон смотрел сейчас на своё оголённое тело, чужие руки идеально вписывались в картину, идеально они также скользили по коже, задевая все чувствительные места. Он стоял перед собой, но мысли до сих пор занимал Арсений. А как о нём можно было не думать, когда его ладонь уже в который раз обходила возбуждённый член и гладила бёдра. — Посмотри на себя, Шаст, — Арсений тихо сказал ему это куда-то в район лопаток. Антон и так смотрел и не совсем понимал, что именно от него хотят. Похоже, у Арсения был какой-то хитрый замысел, — посмотри на себя моими глазами. Вот это было интересно. Антон только сейчас до конца осознал, что чужие руки действуют полностью на ощупь, и Шастун восхитился, как Арсений идеально знал его тело, что попадал по всем чувствительным точкам. Антон не совсем понимал, если честно, что он должен видеть чужими глазами, и надеялся, что ему пояснят, а ещё надеялся, что это будет не смущающе. Он понимал, что ему также необходимо взглянуть на себя именно своими глазами и разобраться, но это стоило делать в одиночестве или при серьёзном разговоре, не во время секса. Его собственные ладони были сцеплены за спиной, и вроде он ничего и не контролировал, но зеркало и возможность видеть каждое чужое движение, создавало иллюзию, что он держал всё в своих руках. Это было не так, всё было в руках Арсения и он заодно. Антон не раз занимал нижнюю позицию и ничего против неё не имел, просто больше предпочитал руководить, приносить удовольствие любимому человеку. Ему также больше нравилось смотреть на Арсения, а не на себя. В себе он особо даже не видел ничего такого, что можно было бы использовать для получения оргазма. Он прикрыл глаза, представляя Арсения. Тот вжимался головой в его лопатку, парень это чувствовал, волосы щекотали кожу, Попов периодически осторожно бодал его лбом, когда ему что-то не нравилось, прямо как на съёмках. И сейчас Арсений это повторял, вероятно, сообщая о том, что он что-то делает не так. Из-за его спины Арсений всё же выглядывал, поэтому и сейчас, наверное, заметил невнимание Антона к себе. А Шастун продолжал представлять вжимающегося в него любимого человека. Благо, его фантазию сейчас будоражили кадры из получившихся выпусков «Импровизаторов». Когда Антон смотрел серии нового сезона, он не думал, что найдёт нечто настолько важное. Попов прижимался к его спине и улыбался всё это время, так мягко и ободряюще, что шипперы, вероятно, прям на месте начали писать свои новые творения. Арсений был незаконно красивым в моменты таких улыбок, а ещё эта нежность во взгляде и действиях Антона уничтожала. Почему он не разглядел все эти чувства в Арсении ещё в начале отношений? Это же точно было на поверхности, прямо под слоем наигранного эгоизма. Сейчас Попов практически перестал притворяться, он показывал свои настоящие эмоции и чувства, Шастун знал, что пока что это было только в его компании, но постепенно вырывалось наружу и при публике. Антон что тогда во время съёмок прифигел от интимности момента, что теперь, чувствуя пальцы Арсения в своих волосах. И ладно сейчас они были оба после душа, но там — в середине съёмочного дня — потные и грязные — на сцене. Хотя лично для Антона Арсения хотелось целовать и трогать всегда, но сам Попов отличался брезгливостью, так что его руки в волосах, пальцы в ушах и постоянное посягательство ими на его рот для Антона стало неожиданностью. А ещё прикосновения, много прикосновений к груди и животу. Это распаляло. Антон был и рад сейчас, и не рад, что в тот момент не знал, какое у Арсения довольное и влюблённое выражение лица. Но, может быть, это было к лучшему, потому что иначе он тупил бы ещё больше. Ему и так было стыдно за «три-четыре», которые получились только после тридцатой попытки. Ещё одной его слабостью были руки Арсения: такие изящные и совершающие манерные жесты. Это точно были руки настоящего актёра — творца искусства, и Шастун залипал на них, что тогда на сцене, что сейчас. Перед зеркалом они раньше занимались любовью много раз, Антон даже все и не перечислил бы, но всегда основной фигурой был Попов. И приносить ему удовольствие, сразу же замечая реакцию, было интересно и горячо. Теперь объектом наблюдений оказался он. И Шастун понимал, что что-то здесь неправильно, хоть и смотрелся он в таком тандеме с Арсением гармонично. Но наравне с этим Антон заметил и свои недостатки, которые, кажется, раньше вообще его не волновали, теперь он был слишком открыт перед собой, в первую очередь, и, конечно же, перед Арсением, но Попову было будто всё равно. Тот выглядывал из-за его плеча с восхищением, и такой взгляд у него был не только в этот конкретный момент, а просто по жизни. И Антону хотелось понять, что он в нем видит. Пусть Антон и пытался убедить себя, что с ним всё хорошо и с его уверенностью тоже. — Ты так помолодел с этой причёской, как будто ты Антон из две тысячи семнадцатого, — заметил Арсений и потрепал его по волосам: мягко, нежно, не как во время съёмок ради ярких эмоций. — Но я скучаю по твоим кудряшкам. — Так скучаешь, что решил отрастить их себе? — усмехнулся Антон, прикрывая глаза и позволяя чужим пальцам массировать его голову, он просто полностью отдался удовольствию, мысленно признаваясь в любви чужим рукам. — Не дразнись, — Арсений растрепал его волосы одним лёгким движением и опустил руки к скулам и подбородку. Почему-то Попов достаточно часто трогал именно эту часть его лица. Подобное казалось приятным, видимо, это как раз было тем, что называется чувствительным местом. — У тебя очень милое лицо, Шаст. — Антон постарался сдержать смех, это был сомнительный комплимент, но Шастуну всё нравилось. Пальцы коснулись рта, и сейчас, не на сцене, Антон спокойно разомкнул губы, принимая их внутрь. — Я люблю твои пухлые губы, их приятно целовать. Антон плыл, открывал глаза и видел в себе новые привлекательные черты. Сомнениям не оставалось места. Арсений скользнул мокрыми пальцами по его шее и перешёл к груди, перекатывая в пальцах соски. Они не были сильно чувствительными, как у самого Арсения, но Антону нравилось всё, что с ним делают. Он не имел абсолютно ничего против. Руки перебрались на его живот и далеко не идеальные округлые бока, но Арсений поглаживал их с такой нежностью, что Шастун готов был поверить, что это и делает его привлекательным. — Мягенький, — такие слова от Арсения было слышать неожиданно. Антон понимал, что, возможно, Попову приятнее обнимать не его двадцатипятилетнего, состоящего из одной кожи и костей, а его именно в этом телосложении, но вот в эстетичности этого вида Антон не был уверен. Арсений коснулся дорожки волос, идущей от пупка до члена, огладил бёдра. — А вот это вот совсем не мило уже, Шаст, горячо, — Антона никогда не привлекали волосы на своем теле, Арсений обычно брился, а если даже нет, то у него всё выглядело гармонично, о себе он такого сказать не мог, но сейчас он, похоже, увидел то, что замечал в нём Арсений. Завершением всему оказался крепко стоящий член. Ему он комплиментов не ждал, вроде о грязных разговорах они не договаривались, но Попова это не остановило. — А им ты мне делаешь очень приятно, знал бы ты, Антон, как идеально он ощущается внутри, как охуенно раздвигает стенки, каким большим чувствуется во мне. Антон слушал, затаив дыхание. Ну это точно была лесть. А за ней последовало поощрение. Чужая ладонь схватила его член, принимаясь размеренно двигаться. Арсений тёрся о его промежность, и Шастун прекрасно чувствовал каждое движение и, кажется, хотел ощутить их глубже, но, наверное, сегодня он не был на это настроен, а был настроен на разглядывание своего тела, и, чёрт побери, ему нравилось то, что он видел. Он видел себя, новый образ, который ему подходил, который его отражал, который был любим дорогим человеком. В момент наслаждения и в момент улыбки, по словам Арсения, каждый человек становился красивее. Антон улыбнулся себе в отражении. Он был счастлив и наконец-то мог подобное продемонстрировать и признаться в этом себе. Рука Арсения набирала темп и сжимала член с каждым разом плотнее, дискомфорта не было, потому что пальцы были в его слюне, а ещё член выделял какое-то немыслимое количество предэякулята. Теперь глаза закрывать не хотелось, хотелось наблюдать за собой, за прекрасными руками Арсения, ласкающими его. Ещё хотелось видеть самого Попова, но пока у него перед глазами стояла картинка из выпуска. Арсений будто понял его, слегка приподнимаясь на мысках и устраивая подбородок на его левом плече. Его рука продолжала Антону дрочить, а член упирался между ягодиц. Теперь картина была полной, идеальной, и Антон излился, пачкая зеркало и продолжая наблюдать за своим и арсеньевским отражениями. Попов тоже скоро кончил, доводя себя трением об его промежность. Шастун чувствовал прилив сил и энергии. Он наконец-то понял, рассмотрел, увидел себя. Он был счастлив. А ещё он полностью расшифровал чувства Арсения. Взгляд Попова теперь чем-то напоминал его собственный: влюблённый и очарованный. Дрочка перед зеркалами никуда не уходила, она была неотъемлемой частью жизни, но с каждым разом Антон понимал, что влюбляется только сильнее. Отношения бывают разными. И Антон с уверенностью мог заявить, что ему достались самые прекрасные.