Голодранцы

      Нам редко выпадает уникальная возможность воочию наблюдать наступление нового дня. В суете суровых будней мы не успеваем проследить момент пробуждения всего живого и начало очередной безгранично важной строки нашей жизни. Все верно, именно строки. Из каждого угла кричат о таких понятиях как новая «жизненная глава» или «жизненная страница», и лишь совсем не обладающий пространственным мышлением человек никогда не проводил подобных аналогий. И так как мы, определенно обладающие этим самым пространственным мышлением, развиваем параллель между человеческой жизнью и книгой, напрашивается абсолютно закономерный вопрос: задумывались ли вы хоть раз о своих личных строках, которые наполняют собой страницы нашей жизни? Об этой мельчайшей, но все еще основополагающей единице сплошного текста, который безостановочно вытекает из-под руки некоего Всемогущего, денно и нощно стучащего по стершимся клавишам старой печатной машинки.       Когда первые солнечные лучи постепенно проникают в комнату, отражаясь хаотично разбросанными золотистыми полосами на всех горизонтальных поверхностях, наше сознание все еще пребывает в чудесном мире сновидений, по-детски наивно не подозревая о том, как скоро будет возвращено в реальность и поглощено ее серостью. Для подавляющего большинства начало нового дня символизируют первые (или двадцать первые) нотки мерзкой мелодии, установленной на будильнике, или же голос любимого человека, отчего-то внезапно ставший скрипучим и раздражающим. Тогда это самое подавляющее большинство лениво приподнимается, сонно потирая глаза и, решив не открывать их вовсе еще добрый десяток минут, бредет на кухню в поисках необходимой дозы кофеина, запутываясь в собственных пижамных штанах и то и дело спотыкаясь о каждый угол. При этом много кто обратит внимание на неподражаемую красоту наступившего дня, когда наконец откроет привыкшие к свету глаза, и, делая очередной глоток бодрящего напитка, задумается о том, что сегодня надо успеть. У кого-то есть заранее продуманный список дел, а кому-то только предстоит понять, что на сегодня в приоритете: куда бежать первым делом, с кем необходимо увидеться, кому вернуть обещанную сотку, а что можно оттянуть до последнего, включив настоящего прокрастинатора.       Много кто обратит внимание на неподражаемую красоту наступающего дня, и вряд ли хоть кто-то из этого «много» ощутит разрывающую сердце тоску по уходящей ночи и ее безмятежности. А он, как бы ни хотел, не мог от нее избавиться. Эта тоска, с каждым разом все более походящая на неподдельный страх, сковывала его, блокируя все движения. Он, в отличие от остальных, успевал застать и прорезающийся сквозь прекрасную тишину бездонной ночи голос первой птицы, и те самые отливающие золотом разводы на запылившихся поверхностях. Тогда он подрагивающими руками откладывал книгу, подвисал на несколько долгих напряженных минут подкрадывающегося осознания и прощался со спокойствием. Ночь не уходила от него одна, она безжалостно забирала с собой успокаивающий полумрак, необходимую тишину и столь желанные часы одиночества, которые он мог потратить на себя. Эта самая ночь дарила ему столько возможностей: позволяла в нетерпении перелистывать страницу за страницей, оставляла наедине с собственными мыслями, разрешала скрыться в ее объятиях от внешнего мира и осточертевшего общества. Лишь в эти отведенные часы, которые он считал самым дорогим и ценным подарком, он снимал маску радушия и гостеприимства; вспоминал, кто он на самом деле такой и как его зовут, позволял ушам ненадолго забыть раздражающее и требовательное: «Лукаш!».       Пока одни с уставшей, но все же улыбкой встречали новый день и планировали каждый его час, он, в свою очередь, прощался с отступающей ночью, из раза в раз покидавшей его и бросавшей на растерзание жестокому дню. Молодой человек обреченно осознавал, что его сегодня вряд ли чем-то отличится от его вчера, а про завтра думать и вовсе не хочется. Чужие строки пестрели своим многообразием, привлекали его различными речевыми оборотами, всевозможными вариациями словесной образности, своей уникальностью и неповторимостью. В них было все: и экспрессия, и символика, и, что самое главное, они обладали смыслом. В это время сплошной текст его жизни состоял из одинаковых, выведенных по одному строгому шаблону строчек, не терпящих отклонений от нормы. И чтобы найти в них хоть какой-то смысл, потребовалась бы высококачественная лупа, — думалось Лукашину, который встретил свой очередной рассвет и теперь отправился начищать вывеску с коряво выведенной белым мелом надписью «Голодранец».              Когда все было почти готово к открытию заведения, а до возможного прихода первых посетителей оставалось ровно пять минут, молодой человек с пугающими синяками под глазами надел свою неизменную форму, прикрепил дурацкий бейджик и поспешил на планерку.       Знаете, что такое задушевные семейные посиделки за столом на кухне? Те самые, когда у каждого в руке по кружке горячего чая, а в сердце тепло неимоверное, ведь вот они слева направо: все самые родные и близкие. Сидят себе спокойно — анекдоты травят, планы на день обсуждают, делятся интересными новостями из разряда «а дядя Толя с пятого этажа вчера случайно вместо мусорного пакета выбросил свою дочку, представляете». И вы все смеетесь, что есть мочи, даже если знать не знаете, кто такой этот дядя Толя, да и дочку его жалко, если уж совсем начистоту, — это просто папа со смешной интонацией рассказал, а у мамы смех больно заразительный. Знаете такие?       А вот наш герой сможет ответить на этот вопрос лишь тщательно покопавшись в глубинах памяти, ведь, с тех пор как ему стукнуло десять лет, подобные задушевные семейные посиделки внезапно превратились в ежедневные утренние шифт-митинги. Те самые, когда мама в очередной раз отчитывает за внешний вид и просит быть вежливее с гостями, пытаясь превратить живого человека — родного сына по совместительству — в улыбающуюся куклу, лишенную собственных чувств и эмоций, способную лишь разливать напитки и подавать заказы. Всякий раз она ужасается стабильным синякам под глазами, подшучивая, не наставил ли ему кто фингалов, и пихает в руки свой тональник, умоляя скрыть этот ужас и не распугивать клиентов. Папа в это время сосредоточенно сверяет сроки годности на продуктах, чуть насупив седые брови, и монотонным голосом озвучивает, что на сегодня занесено в «стоп-лист» по продажам, а от чего, наоборот, лучше поскорее избавиться. И никакого тебе чая, никаких анекдотов и никакого искреннего смеха всех членов семьи.       То, что в народе именовалось обычными «пятиминутками», во время которых рабочий коллектив собирается, чтобы обсудить насущные планы на день и получить указания от начальства, в семье Лукашиных упрямо носило гордое название «шифт-митинг» и омрачало каждое утро Лукаша на протяжении последних тринадцати лет. Как только мальчик задувает на своем именинном торте ярко горящие свечи, символизирующие, что первый десяток жизни миновал, родители накидывают на него темно-зеленый фирменный фартук и спрашивают: «Будешь маме с папой помогать?». В глазах десятилетки неподдельный восторг и заинтересованность, в душе целый калейдоскоп эмоций, что аж ручки потеют и коленки дрожат. Маме с папой помогать, — крутится в его голове с особым трепетом, — да это ведь так ответственно, это так по-взрослому! Ему — маленькому, ничего еще не умеющему — ложится на плечи такая серьезная задача. Ему позволяют стать частью семейного бизнеса, доверяют ценное наследие, передававшееся из поколения в поколение (поговаривают, что еще во времена перестройки его прадед торговал прямо на месте будущего бара абрикосовой водой). И маленький Лукаш с особым энтузиазмом берется за дело.       Поначалу он и правда лишь помогает и набирается необходимого опыта: наблюдает днями за тем, как дядя умело разливает напитки; мотает на ус папины наставления по хранению тех или иных ингредиентов; подает маме, готовящей их фирменное блюдо, лопатки и ложечки. Немногим позже встречает своего первого посетителя, который не скупится на чаевые юному труженику, чем вызывает неописуемую радость родителей и подкидывает им замечательную, на их взгляд, идею. С тех пор Лукаш все чаще появляется в зале, все реже слышит собственное имя, и все меньше времени у него остается на себя и собственные увлечения.       Поначалу его и правда затягивает этот процесс, каждый день он просыпается с неким предвкушением чего-то интересного (никогда не знаешь, кто на этот раз пожалует, и чем это обернется) и бежит готовить заведение к приходу гостей, а работает бар с девяти часов утра, ведь, как говорит отец: «В этом городе люди хотят выпивки круглосуточно» и, как вторит ему мать: «Чем раньше мы откроемся, тем больше получим выручки».       Вот только когда к Лукашу — чье детство так быстро закончилось, не оставив после себя ни единого яркого воспоминания — пришло осознание того, что он не хочет больше упускать очередной немаловажный этап своей жизни, было уже поздно. Тот достаток, который обрел бар с появлением лишней пары рук — стоит заметить, несказанно трудолюбивых и способных — вполне устраивал родителей и теперь уже вряд ли кто-то из них был готов разрушить все то, к чему они шли годами, чтобы впоследствии вновь собирать по кусочкам.              В это еще пока по-летнему душное утро атмосфера готовящегося к приходу гостей «Голодранца» была мрачнее обычного. Глава семейства, чьи морщины на лбу стали перманентными от постоянно нахмуренного лица, вел подсчет убытков, которые понес бар на прошлой неделе. Его вечно чем-то недовольная супруга периодически засовывала свой любопытный нос в его ежедневник и обреченно ахала, возводя очи горе:       — И за что нам это все? В чем мы так провинились перед Господом Богом, что на нашу долю выпало такое наказание?       — Мама, да ничего же даже толком и не произошло, а ты уже неделю причитаешь, — подал голос Лукаш, протирающий барную стойку.       Женщина прекратила бесконечный поток своих гневных речей, так и замерев на одном месте вкопанной статуей, и еще с минуту смотрела на сына как на умственно-отсталого. Тот неуверенно продолжил:       — Я сомневаюсь, что два опрокинутых стола, несколько поломанных стульев и побитые рюмки сильно ударили по финансовому состоянию нашего заведения.       — Добавь к вышеперечисленному еще пару-тройку бутылок виски, — деловито подметил отец, тыча себе в переносицу указательным пальцем в попытке вернуть на место съезжающие очки.       — Наши годовые запасы заметно поредели после такой потери, — с сарказмом все еще пытался усмирить пыл радикально настроенных родителей Лукаш.       — Значит так, — прошипела мать, в этот момент слегка смахивающая на обезумевшую гиену, — я повторяю в последний раз: этому кружку самодеятельности наш бар больше свои услуги не предоставляет. Пусть ищут других дураков, согласных выслушивать их бредни и готовых впоследствии вытаскивать их пьяные туши на улицу. Катерине так и передай, — обратилась она к сыну, — вы посмотрите на нее — организаторша великая! Я с сестрой еще поговорю, пусть обратит внимание на то, чем ее ненаглядная дочурка в свободное от учебы время занимается. По-хорошему пороть вас в детстве надо было, а мы мягкие же, как сидушка вот этого самого дивана!       Лукаш не нашелся с ответом. Если быть точнее, он прекрасно знал, что хотел сказать и с охотой оспорил бы многое из сказанного мамашей, но не желал нагрубить и позволить себе лишнего, тем самым нарываясь на больший гнев родителя. И так за сегодня высказался достаточно, — подумал он, а потому так и стоял: периодически открывая и сразу же закрывая рот. Молодому человеку ужасно хотелось отстоять честь книжного клуба, который ничуть не представлялся ему обычным кружком самодеятельности, а философские рассуждения на столь глубокие темы он и не смел бы назвать «бреднями», как это только что опрометчиво позволила себе его мать. Да и с пьяными тушами она погорячилась: ну, была одна, конечно, но от этой туши другого никто и не ожидал.       — Ирин, ну это ты загнула, конечно, — предпринял попытку унять гнев своей резкой на высказывания жены старший Лукашин, еще в середине ее монолога начавший устало массировать виски.       Лукаш оторвался от намывания стульев и поднял на него глаза. Во взгляде парня было столько искренней надежды на то, что хотя бы на этот раз у отца получится заставить ее одуматься.       — Ребятки развиваются, им есть, что сказать миру… Катька и подружка ее эта… ну, высокая такая, на мышку еще чем-то похожа, вечно ходят с ней как шерочка с машерочкой…       — Ксюша, пап, — смущенно подсказал Лукаш, прекрасно зная любовь старика к своей двоюродной сестре и его восхищение крепкой дружбой девушек.       — Вот! Молодцы девчонки, короче говоря, организовали всю эту заварушку, дарят людям прекрасную возможность почувствовать себя… услышанными? — предположил хозяин бара несмело и даже не заметил, с каким восторгом смотрит на него соглашающийся с его словами сын, — тем более, нам дополнительный источник дохода неплохой подсуетили. Ириш, этим студентам лишь бы выпить… ну и книги обсудить, разумеется.       — А ты чего это взбодрился, старый?! Уж не на студенточек ли ты заглядывался, пока они по своим наманикюренным пальчикам пересчитывали чаек? И, кстати о птичках, объяснит мне кто-нибудь наконец или нет, в чем был весь сыр-бор? Чехов, люди, чайки…       — Все смешалось в доме Облонских, — пробормотал себе под нос Лукаш, невольно осуждая мать за ее узколобость, — понимаешь, мам, — проговорил он уже чуть громче, — чайка она ведь олицетворяет движение… устремление к чему-то далекому и недостижимому. А это ведь свойственно каждому из нас…       Парень за барной стойкой говорил нерешительно и растерянно, как бы «нащупывая» и тщательно подбирая слова, будучи совсем неуверенным в их правильности. Он будто идет по бесконечному темному коридору и все еще не знает, в правильном ли направлении движется, но твердо ощущает ничем необъяснимое притяжение, некое чувство, заставляющее его продолжать.       — Вот, пожалуйста, — в ужасе вскричала мать, обращаясь к мужу, — они своими сектантскими сборищами нам еще и сыночка испоганят! Ты вообще слышишь, о чем он говорит?       — Любишь ты преувеличивать, — обреченно вздохнул отец.       И нести пургу, — пронеслось в голове Лукаша, мгновенно ужаснувшегося собственным мыслям.       Когда Ирина, продолжая злобно причитать, унеслась на кухню, осознав, что утреннее собрание явно пошло не по плану и сбило ее с привычного ритма, а открываться уже давно пора, мужчина подозвал сына к себе.       — Пускай приходят твои сектанты, — усмехнулся он, весело подмигивая, — сегодня же вечером у них дубль два?       Лукаш подтвердил слабым кивком, не до конца понимая, что происходит и не узнавая своего отца. Он сейчас действительно собирается пойти против ее воли?..       — Ну вышел первый блин комом, ну набухали профессора, а кто ж знал, что оно так получится? — рассуждал старший, вводя сына в еще больший ступор, — теперь просто будем ему в виски подливать воды, чтобы оттянуть неизбежное, так сказать, — заговорщически прошептал он, — пиши Катьке, что все в силе, пусть она свою обиженную жизнью тетку не вздумает слушать!       — Хорошо, пап, — улыбнулся Лукаш, почувствовав медленно разливающееся на душе тепло.       — В этот раз у них все как по маслу пойдет, помяни мое слово!              

***

      Когда Анатолий Лукашин словно всезнающий пророк твердил о безоговорочном успехе новоиспеченного читательского клуба, который должен был поджидать его уже вечером того же дня, никто и подумать не мог о том, насколько близок мужчина окажется к истине.       Двери бара не успевали закрыться, как открывались вновь и запускали все новые и новые лица в небольшое помещение, не рассчитанное на такое количество человек. Люди спешно занимали места, толкались и собачились между собой, словно торгашки на рынке, борющиеся за место под солнцем. Всеобщий гул не затихал: все что-то увлеченно обсуждали, комментируя события прошлой недели, не забывая высказаться о первом заседании книжного клуба, восторженные (и не очень) возгласы слышались из каждого уголка «Голодранца». В баре царила атмосфера всеобщего предвкушения. Оно витало в воздухе и, казалось, было физически ощутимым: только протяни руку и сможешь потрогать эту вязкую субстанцию, заполонившую собой все пространство.       Что именно предвкушала толпа понять для себя не могли даже организаторы сей «заварушки», как с особым трепетом ранее именовал данное мероприятие владелец заведения. Девушки тащили из подсобного помещения дополнительные стулья и табуретки — желающих наведаться в эту пятницу оказалось действительно больше, чем ожидалось, — оторопело переглядываясь и телепатически посылали друг другу импульсы непонимания.       Лукаш, помогавший подругам справиться с наплывом посетителей, разделил бы последних на два условных типа. Первый включал в себя зевак, услышавших последние сплетни о великом погроме, который учудил всеми знакомый профессор кафедры литературоведения, и потому собравшихся сегодня в надежде застать очередное представление. Они, движимые обидой на самих себя, что пропустили все самое интересное и совершили огромную ошибку, отмахнувшись от идеи посетить скучный книжный клуб, сидели теперь со стаканчиками, наполненными отравляющей разум жидкостью, и томились в ожидании второго акта. Лукаш смотрел на всех них с некой жалостью и не без капли осуждения, в то время как второй тип не мог не вызывать у него нескрываемой симпатии: эта часть посетителей занимала первые ряды и озаряла помещение блеском своих глаз. Ради таких людей и было создано все это, — думал молодой человек, внимательно наблюдая за собравшимися, — сюда их привела не мелкая потребность в развлечении, а неистовая любовь к великому: к литературе.       — Ну, погнали наши городских, — прервал рассуждения Лукаша бойкий голос сестры, расположившейся с подругой у барной стойки, — жги! — толкнула она Ксюшу в центр зала и задорно подмигнула бармену.       — Что, темное царство, обсудим каково нам живется? — не растерялась та, раззадорив толпу, жаждущую начала заседания.       Уловив в словах девушки намек на произведение, которое, по всей видимости, выбрано на сегодня для обсуждения, начитанная часть аудитории — тот самый второй тип в незамысловатой классификации Лукаша — принялась активно высказывать свое мнение. Это стало для молодого человека очередным поводом для размышлений и составления новой классификации — он вообще, если так задуматься, был склонен к постоянному анализированию людей и делению их на типы. Оно и понятно: когда ежедневно перед тобой сменяются десятки новых лиц, от нечего делать начинаешь подмечать всякие нужные и ненужные детали, в глаза невольно бросаются даже незначительные мелочи.       Произведение Островского «Гроза» было прекрасно знакомо парню уже на протяжении многих лет его жизни: он любил перечитывать его и задумываться каждый раз, как бы он поступил на месте главной героини, оказавшись в столь прогнившем обществе с разрушающими его укоренившимися устоями. Иной раз при очередном прочтении он горько усмехался, подмечая схожие детали между своим существованием и описываемым в книге.       Сейчас же ему крайне любопытно было наблюдать за обсуждением данной пьесы, в основу которой лег настоящий конфликт отцов и детей — противостояние патриархального уклада и молодого, сильного поколения, с надеждой смотрящего в лучшее будущее — ведь сегодня собрались любители книг разных возрастов. Лукаш с интересом следил за представителями старшего поколения, которые терпеливо выслушивали точки зрения студентов и боролись с внутренними демонами. Он сомневался, всегда ли они соглашались со сказанным, но все же таил небольшую надежду на то, что сегодняшним вечером прочный лед, из которого состоят их безоговорочные принципы, будет тронут. Как бы то ни было, он был твердо уверен в том, что эти встречи пойдут на пользу каждому из них — заседания книжного клуба все больше становились похожими на сеансы массовой психотерапии. Видимо, об этом говорила Ксюша, когда утверждала, что книги способны излечить наши души.       — Взрослым свойственно держаться изо всех сил за привычное им, устоявшееся и существующее испокон веков, — несмело говорил какой-то студент, пока его прожигали десятки взглядов, — они отвергают любые идеи перемен, в упор не замечая их благотворного влияния на общество. Им легче и спокойнее идти по протоптанной дороге, нежели прислушаться к молодой силе и выбрать для себя иной путь, внести какие-либо коррективы.       — Это извечная проблема, — поддержал его другой парень, — сначала на нее открывает нам глаза Островский, описывая Кабаниху и Дикого, отказывающихся от любых изменений, предлагаемых новым поколением, будучи испуганными потерей всеобщего контроля и безоговорочной власти, а потом мы вдруг начинаем замечать подобное и вокруг. Кто-то даже может узнать в этих героях пьесы ныне вышестоящие лица — наше беспрекословное правительство, убежденное в правильности своих решений, отстаивающее многовековые ценности и ориентиры, не видя их порой пагубного влияния на социум.       А кто-то своих родителей, — невесело усмехнулся про себя Лукаш, выслушав эту речь до конца, — ведь это и локальный конфликт в том числе. Маленькая проблемка маленького человечка.       То и дело размышляя о высказываемом на заседании, он все-таки старался не забывать о своих обязанностях бармена — забудешь о них, когда тебя ежеминутно прожигает мамин предупреждающий взгляд — и послушно выполнял просьбы посетителей и отдавал заказы, как бы ни хотелось крикнуть обессиленно: «мужчина, в десятый раз требующий настойку, отойдите и не мешайте, вы не видите, что ли? Я же слушаю!».       А потом Лукаша попросили налить зеленый чай, и он вдруг поймал себя на мысли о том, что давно уже не заваривал его с таким трепетом, будто наполняющаяся кружка — это нечто большее, нежели простая емкость с жидкостью. Должно быть, такую значимость ей придают изящные пальцы скромной девушки, которыми она ее касается, нежные губы, которыми она ее обхватывает и совершает глоток, благодарная улыбка, которой она награждает бармена впоследствии. Должно быть так, но юноше, никогда прежде не испытывающему невесомое чувство влюбленности, подобная мысль невдомек, а потому он списал свое возбужденное состояние на стресс, вызванный таким количеством посетителей, и отдал очередной заказ.       Когда же все жадные до выпивки были удовлетворены полученным количеством спиртосодержащего и прекратили штурм бара, он приступил к своему излюбленному занятию — наблюдению. Но только если раньше его взгляд был настроен на общий план, то теперь, к собственному же удивлению Лукаша, он сфокусировался — перешел на крупный план и сузился до созерцания конкретной картины. Сменяемость образов резко оборвалась в тот момент, когда в его поле зрения появилась она. Промокшая насквозь от внезапно начавшегося дождя, озорливо смеющаяся со злобных комментариев сопровождающего ее парня и застенчиво оглядывающаяся по сторонам девушка забежала в заведение, и все остальное оказалось в расфокусировке. Все остальное прекратило свое существование и ныне не имело никакого права попадать под прицел его пристального взгляда, занимать место в его мыслях, существовать с ней на одной планете. Ладно, нет, с последним небольшой перебор: наш герой ещё не достиг такого уровня драматизма, но взгляда все-таки от неё отвести уже не мог. Если честно, то он не понимал, как кто-то в принципе мог отказать себе в удовольствии наслаждаться ею — такой грациозной и утонченной, одновременно с тем простой до безумия и, наверное, даже домашней; с естественными, но такими манящими чертами лица; с природным блеском в голубых глазах и девственным румянцем на щеках.       Лукашу в этот момент казалось он невероятно безнадежен и жалок, обречен, если хотите: стоит и дышит одним лишь образом незнакомой девушки, что, хотелось бы подчеркнуть вновь, происходит с ним совсем не часто (не происходит совсем), а эта самая незнакомая девушка сидит себе спокойно, попивает чай, вежливо выслушивает чье-то мнение и даже не знает о его существовании. Вернее сказать, знает лишь о существовании человека, стоящего за барной стойкой и послушно разливающего напитки, находящегося вдали от эпицентра событий — являющегося внесценическим персонажем, которого все почему-то зовут грубым «Лукаш». А о том, что у этого человека есть своя точка зрения, которую он тоже иногда не прочь высказать, свой взгляд на мир, свои желания и предпочтения, своя жизненная позиция и своя личная заинтересованность ею — которая, забегая вперед, позже выльется во-что необратимое, разрывающее сердце, сбивающее с ног все живое — девушке неведомо. Лукаш и рад бы обвинить в этом ее саму или кого-то другого, но знает, что проблема заключается исключительно в нем — внесценическом персонаже, не имеющем своего места в этом большом произведении неопределенного жанра: его не удостоили собственными репликами, переполненными чувствами и эмоциями, передвижением в пространстве и во времени, влекущим за собой какие-либо перемены — личной сюжетной линией, проще говоря. Кто-то свыше распорядился так, а он и не спешит оказать сопротивление — все же, Лукашу далеко еще до героя рыцарского романа, его характеристика больше попадает под описание авантюрного героя, не восстающего против злого рока судьбы, то и дело попадающего под волю случая и смиренно плывущего по течению, уносящему его в неизвестном направлении. И все его соответствие герою авантюрного романа заключается в следующем: по окончании всех тех испытаний, уготованных ему судьбой, он останется все тем же Лукашом, обреченно протирающим бокалы и не смеющим мечтать о большем, не вынесшим ни одного урока и не изменившим свою жизнь ни в одной из ее составляющих.       А сейчас, когда все немного встало на свои места (или запуталось еще сильнее), время сбросить весь этот филологический пафос и вернуть наше внимание к той самой девушке, ведь она принялась что-то увлеченно рассказывать, а Лукаш старался не упустить ничего, что позволило бы узнать ее чуть ближе. Размеренным, тихим голосом — на контрасте обладающим полной уверенностью в произносимом — она объясняла наличие в названии обсуждаемой пьесы переносного смысла, не лежащего на поверхности, а скрытого в глубинах авторской задумки.       — … ведь какое бы произведение ты ни читал, всегда важно умение видеть между строк, — лилось мелодичным потоком речи из ее уст, — и потому, на мой взгляд, совершенно нелепо утверждать, что гроза — это лишь природное явление.       — Быть может тогда вы нам расскажете, какие еще смыслы кроются в этом слове? — раздался около входной двери скрипучий прокуренный голос только что вбежавшего посетителя.       Привалившись боком к дверному косяку и выжидающе скрестив руки на груди, на пороге заведения стоял Григорий Александрович собственной персоной, так же промокший до последней нитки поношенного пальто и нацепивший на бледноватое лицо ехидную ухмылку. В баре наступила тишина и Лукаш сделал очевидный вывод о том, что не только он оторопел, увидев непрошеного гостя, ставшего звездой прошлого заседания и причиной целого ряда проблем семейного бара. Занес же чёрт его в наши края, — подумал Лукаш и начал искать глазами мать, которая уже наверняка облачилась в огнедышащего дракона, преданно охраняющего нерушимую крепость, обладающую вековой ценностью и гордо носящую название «Голодранец». От его взгляда не ускользнули и эмоции, сменявшиеся на лице девушки, которую он весь вечер позволял себе так долго и пристально рассматривать. Сначала она присоединилась ко всеобщему изумлению и непониманию толпы, но уже через секунду ее взгляд прояснился и Лукашу на мгновение даже померещилось будто в ее глазах появилась некая толика тепла и… облегчения? Знаете, какое, бывает, испытываешь, увидев наконец любимого человека спустя долгое время разлуки и осознаешь: вот он, рядом, все в порядке, я больше не один — долгожданное воссоединение свершилось. Но то ли она быстро прогнала эту невольно проскочившую эмоцию, то ли виной всему разыгравшееся воображение Лукаша, миг: и тепла уже как ни бывало, оно сменилось раздражением и отвращением.       — Ну же, юная леди, народ ждет, — нарушил повисшую тишину ее виновник и неспешно двинулся в глубь зала, — людям, со школьных времен мусоливших Островского, но так и не понявших ни единой задумки драматурга, очень хотелось бы все-таки выйти на верный след, — выплюнул он, не отрывая взгляда от девушки и медленной поступью приближаясь к ней, — ведь я прав? — кинул, озираясь по сторонам.       А мужик здорово дергает за нужные ниточки, вон как играется с эмоциями людей, — подумалось Лукашу, когда на замену изумлению на лицах участников заседания пришло истинное возмущение. Кто-то уже спешил возразить, как вдруг так грубо прерванная нежная мелодия возобновляется и заполняет собою все пространство, когда она бойко начинает, смело выдерживая взгляд преподавателя:       — Гроза — это метафора. Да, она может выступать и самостоятельным героем, будучи элементом пейзажа, и сюжетообразующим фактором, но, самое главное обличие в котором она предстаёт — это метафора, подчеркивающая все те внутренние противоречия и острые конфликты, составляющие проблематику произведения. Она олицетворяет угрозу, нависшую над обществом. Является обобщенным отображением общественной катастрофы, если угодно. Также важен мотив так называемой «внутренней грозы» и здесь уже речь идет о сопоставлении природного явления с состоянием героев. Сентименталисты утверждали о возможности образа природы передавать чувства и эмоции действующих лиц и вот, пожалуйста, мы видим явное подтверждение тому в данном произведении, а подготавливает читателя к этому — именно название. Такой ответ Вас удовлетворит, профессор?       — Налейте-ка мне выпить, — только и произнес на это все мужчина и выжидающе взглянул на бармена.       — Прошлого раза ему не хватило, — злобно прошептала мать Лукашу, когда бар ожил благодаря тому, что одна из организаторов предложила сменить вектор направления беседы, и ее гневные тирады стали слышны лишь сыну.       — Только не берись снова за свое, — отрешенно произнес парень, выполняя просьбу гостя.       В этот момент он действовал как на автомате и даже не слышал, что ему продолжала рассказывать мама: в его голове все еще звучал голос, принадлежавший другой женщине. Он принялся потеряно протирать пивные кружки, не слыша никого и ничего, пока к нему напрямую не обратились за чем-то помимо выпивки.       — Земля вызывает Лукаша, — теребил его за рукав уже поддатый мужчина, явно не одну минуту пытавшийся добиться от бармена внимания, — да что ж с тобой сегодня?!       — Ой, прошу прощения, — устало выдохнул он, прикрывая глаза, — чем могу помочь?       — Скажи-ка мне на милость, — гаркнул его новый собеседник и в сердцах стукнул кулаком по барной стойке, — это что у вас за чертовщина тут творится вторую пятницу подряд? Нормальный бар всегда был: и выпивка дешевая, и атмосфера что надо — тихо, безлюдно… а сейчас что, потрудись объяснить, стало?       После разразившейся тирады в поддатом мужчине Лукаш мгновенно узнал их постоянного посетителя, каждый вечер на протяжении последней пары лет просиживавшего свои дырявые штаны в «Голодранце». Ходячее олицетворение названия бара, — думал молодой человек, с долей сожаления подглядывая на него, — как под него подбирали.       — А это у нас теперь книжный клуб, — поспешил объяснить ему Лукаш, гордо подчеркивая последние слова, будучи несказанно осчастливленным тем фактом, что теперь в их заведении будут появляться не только такие пьяные рожи, как эта, — каждую пятницу в восемь часов вечера.       — Зашибись, — обреченно произнес посетитель, — только этого мне ещё не хватало. И где мне теперь размышлять о своей несчастной судьбе, по-вашему?!       — Не стоит так волноваться, двери нашего бара все еще открыты для вас во все остальные дни недели, — нашёлся Лукаш, помня о том, что должен быть любезен с каждым гостем без исключения, — можете найти себе другое развлечение конкретно на пятницу.       — Эх, как ты ещё не понял, сынок… Вечер пятницы самое тяжёлое время в моем безрадостном существовании, — изрек мужчина, театрально хватаясь за сердце, — болит. Давай сюда микстуру.       Бармен, тяжело вздохнув и покачав головой, подал ему рюмку и посмотрел с укоризной:       — И не надоело такими способами лечиться?       — Надоело, — произнёс тот, позволяя Лукашу на мгновение разглядеть призрачную надежду на спасение этого несчастного человека, которая испаряется ровно в тот момент, когда он опрокидывает в себя стопку «Хлебного дара», на всякий случай принесенного собой, и добавляет, — быть без неё в этом мире надоело.       Опять за свое, — нахмурился Лукаш и поспешно отошёл к подбежавшей к бару девчонке, не желая вновь выслушивать старую шарманку.       — А почему именно пятница самое тяжелое время, молодой человек? — услышал он вскоре, как с его страдальцем впервые кто-то заговорил.       Так и не просто заговорил («отойди отсюда, пьянь» ведь тоже можно считать своеобразной попыткой завязать разговор), а проявил интерес к сказанному им ранее. Да еще и почётным званием «молодого человека» наградил, игнорируя образовавшуюся на затылке проплешину, исходящий от него букет ароматов пота, затхлости и перегара; многочисленные морщины, обрамляющие желтоватое лицо; пьяный взгляд красных глаз, по одному только которому ему уже можно было дать лет пятьдесят.       Лукаш был вынужден признаться, что это крайне заинтересовало его и он вернул свое внимание к постояннику. Возле него восседала тощая дама средних лет с заурядными чертами лица, потускневшими серыми волосами, собранными в неопрятный пучок, и неброским стилем одежды. Лукаш отметил приятный аромат, исходивший от женщины, который слегка напоминал запах свежей выпечки, сахарной пудры и еще каких-то пряностей; полное отсутствие макияжа, позволявшее разглядеть мешки под глазами и морщины, не свойственные ее возрасту, прикинутому парнем на глаз; улыбающиеся уставшие глаза, в которых, пусть и не сразу, но прослеживалась некая вселенская печаль. Чуть приглядевшись, Лукаш узнал в ней человека, полчаса назад ведущего монолог о тяжёлой участи Катерины, заточенной в темном царстве крепкими оковами. «Иногда, у человека не остаётся другого выбора, он просто не может найти… выхода из сложившейся ситуации. И тогда он вынужден пойти на самых страшный грех из всех, ведь только это кажется ему единственным возможным способом бегства от того, что его гложет на протяжении многих лет, а может и всей жизни», — говорила тогда она, как бы оправдывая самоубийство главной героини, ставшее кульминацией произведения. Женщина представилась Надеждой.       — По пятницам мы с ней всегда ходили в театр, — прервал Лукаша от досконального изучения женщины сдавленный, сиплый голос горемыки.       — Вы любите театр? — не без удивления спросила его собеседница, не решаясь пересекать границы дозволенного грубым: «о ком вы говорите?». Для этого в ее взгляде было слишком много понимания.       — Чушь собачья, — поспешил возразить он и требовательно постучал пустой рюмкой по барной стойке, — я любил ее. А она, в свою очередь, театр. В то время как мне в нем был мил лишь буфет и ее горящие глаза.       — Да вы романтик, — тепло усмехнувшись, как будто она по-другому и не умела, произнесла Надежда, глядя на то, как резво опустошается очередная рюмка.       — Был когда-то, — сказал как отрезал и побрел на заплетающихся ногах прочь, бросив на стол сторублевую купюру.       Видимо, цель его на сегодня была выполнена: доза спиртного получена, душа излита, выговоренное уже десятки тысяч раз выговорено вновь. В проходе он сцепился с Григорием Александровичем, возвратившимся после телефонного разговора на свежем воздухе (цитируем: «нечего вам, детишки, подслушивать, как взрослый дядя обнаглевших теть ругает»).       — Смотри куда прешь, горемыка, — гаркнул он вслед уходящему пьянице, на долгие годы привязывая к нему это незамысловатое, но такое точное прозвище.       Один персонаж покинул сцену и вышел за рамки протекающего действия, но это вовсе не означает, что самое интересное закончилось и Лукашу не время терять бдительность: на авансцене для нашего любознательного героя разворачивалась крайне увлекательная картина. Прямо сейчас та самая девушка с кружкой зеленого чая в руке подбадривала рыжего парня, сидящего рядом, на то, чтобы он поделился своим взглядом с остальными, пихая его в бок и проигрывая бровями. Тот уворачивался от девушки, защищая левую сторону своего тела от ее нападений, и закатывал глаза, едва сдерживая смех. Когда тот все-таки решился на ответ — а Лукаш подметил с каким трудом ему это довелось — бармену оставалось лишь восхищенно наблюдать за студентом, столь грамотно и лаконично выражающему свою мысль. Должно быть, это потрясающе — с таким знанием дела рассуждать о строении композиции произведения, концентрируясь на таких важных деталях, которые со стопроцентной точностью ускользали от внимания всех остальных читателей, — не без капли зависти думал тогда Лукаш, внимая словам парня. И не только у него такую реакцию вызвал этот комментарий, Лукаш заметил тепло и необычайную гордость в глазах смотрящей на него девушки. Наверное, это и есть влюбленность, — был уверен он. И ведь действительно: со стороны они выглядели милой парой молодых студентов, у которых еще вся жизнь впереди и потому они готовы совершать огромное количество ошибок, неправильных решений и глупостей: например, сегодня они всю ночь проведут вне дома, предаваясь любовным утехам в заброшенной тачке. Лукаш был уверен, что именно так все влюбленные и поступают. Он отчетливо видел: сейчас закончится заседание, и они неспешно покинут бар, окунутся в прохладу сентябрьского вечера и пойдут гулять на всю ночь, чтобы много целоваться, а в перерывах обсуждать всякую ерунду и, разумеется, книги, ведь они, несомненно, оба любят их и читают друг другу вслух перед сном или по ролям за ужином с бокалом вина.       — … с бокалом вина?       — Что?! — перевел Лукаш взгляд на отца, непонятно как давно оказавшегося рядом с ним.       Парень ужаснулся мысли о том, что всю эту околесицу про любовные утехи он нес вслух.       — Ты меня вообще что ли не слушал все это время? — нахмурился мужчина, — я спрашиваю, в штруделе нашла волос вот эта дама, сидящая у окна с бокалом вина? У матери там уже сердечный приступ.       — А, — облегченно выдохнул Лукаш, — она, — ответил он, припоминая скандальную личность.       — Что это с тобой сегодня? Весь такой растерянный и задумчивый, словно в облаках витаешь. Не заболел, случаем?       — Все в порядке, не переживай, — заверил папу Лукаш, наградил его дежурной улыбкой и, не сумев удержаться, вернул взгляд к девушке.       — Не буду, — хитро улыбнулся Анатолий и уже собирался уходить, как вдруг остановился резко и добавил, — я не буду переживать, только пообещай мне кое-что.       — Что же? — насторожился Лукаш.       — Не трать свое время на глупости, сынок.       Папа все понял и собирается провести лекцию о том, что я не могу позволить себе лишний раз полюбоваться какой-то там девушкой, пока меня ждут рабочие обязанности, — понял для себя парень, в какое русло перетекает разговор. Это не искренняя обеспокоенность здоровьем и моральным состоянием сына, это контроль за работником.       — Можешь не продолжать, я тебя услышал, — поник он.       — Я знаю, что мы с мамой сами поспособствовали тому, что тобою было много упущено, — вдруг сказал отец совсем не то, что от него ожидали услышать, — но это вовсе не означает, что уже ничего не исправить, понимаешь, о чем я?       Нет, Лукаш не понимал. Он окинул папу недоверчивым взглядом, приподняв одну бровь.       — Когда я на протяжении всего вечера наблюдаю твои сияющие глаза, то не могу не наказать тебе следующего: забудь про нас с мамой, забудь про барную стойку, забудь ты про эти обязанности хоть ненадолго и прислушайся к зову сердца, — весело улыбнулся старший Лукашин, так, как умеет только он, и, проследив за взглядом сына, добавил шепотом, — она очень красивая.       — Пап! — воскликнул Лукаш, явно не ожидая подобных откровений.       — Запомни: не стоит идти против себя, — поспешил заверить его отец с полным пониманием того, о чем он говорил, — потом будешь жалеть, понимая, что, хоть и принял правильное по логике вещей решение, все равно в итоге остался ни с чем. Страшнее всего на свете не войны и не эпидемии, не убийства и не стихийные бедствия, а осознание того, что рядом с тобой неправильный человек. Потому что именно это ощущается как все вместе взятое из мною названного: когда рядом с тобой неправильный человек, ты, словно на войне, ведешь отчаянный бой с самим собой, ведь разум твердит, что так по какой-то причине надо и это верный выбор, а сердце кричит «нет»; у тебя, как во время самой страшной болезни ломает кости и не покидает чувство тошноты; ты совершаешь ужасное преступление, убивая и себя, и этого человека, и ваше время, запас, которого, у нас, к сожалению, ограничен; и рушится все вокруг, как во время сильнейшего торнадо.       — И как понять, какой человек правильный, а какой нет?       — А я ведь сказал это в самом начале: прислушаться к сердцу, — вздохнул мужчина, впервые за все годы их не самой счастливой семейной жизни открывшегося для Лукаша с абсолютно неизвестной ему стороны, — оно редко подводит. Позволь себе небольшую шалость и награди его неограниченной властью на какое-то время, пусть оно ведет тебя в том направлении, которое известно лишь ему одному. Но в нужный момент не забудь включить голову — она тоже иногда что-то умное подкинуть может. Ты меня хорошо понял?       — Д-да, вроде да, только вот… я ее второй раз в своей жизни вижу…       — Порой на человека достаточно бросить лишь один беглый взгляд и, поверь старику, этого будет достаточно для осознания, что он твой. Он просто выделяется на фоне остальных, мерцает ярким светом среди основной серой массы, как эта их… Катерина у Островского. Луч света в темном царстве, точнее и не скажешь про своего человека.       Лукаш с приятным удивлением отметил, что отец, ранее относившийся к книгам с некоторым скепсисом, считая их тратой драгоценного времени, которое можно посвятить физическому труду, теперь с удовольствием прибегал к примерам из Островского. И все же эти встречи изменят даже нас, — думал тогда бармен «Голодранца» и даже не представлял себе масштаб метаморфоз, которые настигнут каждого появляющегося на пороге заведения в дождливые пятничные вечера.       — А как ты понял, что мама твой человек? Тебе тоже хватило одного беглого взгляда?       Наступила неловкая пауза. Лукаш видел, как отец смутился и задумался, но не так, когда пытаешься вспомнить, а так, когда подбираешь слова и думаешь, как лучше сказать.       — С твоей мамой все немного сложнее, — усмехнулся и почесал затылок он, — и именно она сейчас ждет меня на кухне, а я тут с тобой заболтался…       — Иди, — кивнул Лукаш и, ощутив беспокойство отца, добавил, — все под контролем.       А под контролем не было ничего. Окажите нам милость и покопайтесь в чертогах своего разума: испытывали ли вы когда-то такое странное состояние, когда ощущаешь, что сам себе не хозяин? Или вернее так: когда ты сам себя не узнаешь, будто тело и сознание отделились друг от друга, сепарировались и приняли ответственное решение существовать теперь по отдельности. Такое часто поджидает нас ранним утром, когда ты только открыл глаза, во рту пересохло, пижамная рубашка липнет к телу, телефон разрывается от входящих вызовов, а в голове одно: кто я? Почему рука тянется к бутылке воды и роняет ее, почему ноги оказываются на полу и ведут в непонятном направлении, почему ты рефлекторно начинаешь выполнять такие привычные, но такие странные действия? Умываешься, чистишь зубы, расчесываешься, бреешься или наносишь макияж, а в голове один вопрос, ответ на который так и не был получен: кто я? Биолог с полной уверенностью скажет: самый многочисленный и широко распространенный вид приматов, которому характерны прямохождение, членораздельная речь и использование ее для коммуникации с другими представителями вида, исключительно развитые когнитивные способности, которыми он обязан особенностями строения своего головного мозга. Физик возразит: колебательный контур, основу которого составляют жидкие кристаллы и внутри которого соблюдается баланс энергии. Химик переиначит: набор химических реакций, результат взаимодействия органических молекул. Теолог воскликнет: высшее творение Бога в видимом мире, предназначенное, прежде всего, для того чтобы жить в единстве и любви со своим Создателем. Философ рассмеется им в лицо: единство материального — организма и духовного — сознания. Психолог вставит свое: индивидуальная личность, имеющая набор личных психологических качеств. А ты осознаешь, что ни одно из этих определений не расставляет все по своим местам, ни одного из них недостаточно, пока ты сам не понимаешь кто ты, зачем ты здесь и какая неведомая сила тобою управляет. Ровно так же не мог ничего понять Лукаш, который, набравшись полной решимости, поймал момент, когда отвлечется мама, отрезал кусок свежеприготовленного ею пирога и вручил его причине своего возбужденного состояния, когда та замаячила на горизонте.       Он навсегда запомнит то неловкое удивление, которое она быстро прогнала и наградила его искренней улыбкой, смущенно поблагодарив.       — У вас акция что ли такая? — тихо засмеялась тогда она, принимая десерт из его рук, — выпил десять кружек чая, получай тортик?       Лукаш в тот момент потерял дар речи: он просто не знал, что говорить, в такой ситуации, а потому стоял и молча любовался ее застенчивой улыбкой, пытаясь осознать тот факт, что она, пусть и с его нелепой подачи, с ним заговорила. Девушка в ожидании ответа склонила голову, а он так бы и не заговорил, если бы его «случайно» не задел локтем мимо проходящий папа, который поспешил на помощь, пряча гордую улыбку.       — Акция, — наконец кивнул он, собравшись силами, — только по количеству не выпитого чая, а потрясающих высказываний и комментариев.       Девушка опять смутилась, из-за чего на веснушчатых щеках выступил румянец.       — Вы правда считаете их потрясающими?       — Самая чистая, — активно закивал головой Лукаш, понимая, что выглядит как настоящий болванчик, но ничего с собой поделать не мог, — слушать Вас одно удовольствие.       — Приятно знать, — тепло улыбнулась она и протянула руку, — меня Вера зовут.       Вера. Никогда раньше не встречал людей, которым настолько подходит их имя, — подумал тогда он.       — Лукаш, — заорала из кухни мать, отбирая у парня реплику и оставляя руку девушки так и не пожатой.       Потеря обнаружена, — быстро понял Лукаш, зная, что за так нагло украденный из-под маминого носа кусок пирога ему придется пожертвовать карманными и, пожалуй, спокойным вечером без нравоучений. Но сейчас он не жалел ни о чем, кроме того, что их так грубо прервали и он не успел коснуться этой руки и лично представиться.       — Это тебя, видимо, — понимающе кивнула Вера, — беги, не буду тебя отвлекать. Спасибо тебе еще раз! Рада была знакомству, Лукаш, — улыбнулась напоследок она и поспешила удалиться.       Все еще не верящий в происходящее Лукаш попытался успокоить разыгравшееся сердцебиение, вытер позорно вспотевшие ладони о зеленый фартук и хотел было направиться к матери и попытаться объяснить ей ситуацию, как услышал хриплый смех и почувствовал прожигающий его взгляд. Видимо, на пути к своему месту Веру ожидало препятствие в лице Григория Александровича, который сейчас с наглой усмешкой метал взгляд от пирога в руках девушки к самому Лукашу и обратно. Довольным его в этот момент было тяжело назвать: брови нахмурены, руки скрещены на груди, улыбка напускная и фальшивая. И вывода было всего два: то ли его раздражал тот факт, что не он получил награду за свои высокоинтеллектуальные изречения, то ли ему не нравилось само действие, направленное на девушку. И все же Лукашу не нравилась некая примесь собственничества, замеченная им в этом самом взгляде. Вера, все это время стоявшая спиной к Лукашу, обернулась через плечо и нежно улыбнулась, будто стараясь успокоить, мол, все в порядке, не обращай внимания на этого чокнутого.       Чокнутый профессор. Данное словосочетание в адрес этой личности Лукаш слышал не раз. О причудах человека, преподающего литературоведение двоюродной сестре, он теперь знал не понаслышке, в то время как раньше его единственным источником была Катя. Первое, что он о нем услышал, было восторженное «гений», произнесенное Катькой первого сентября, когда они собрались на торжественное застолье в честь поступления девушки в самый престижный вуз города. Интересно, доживет ли Лукаш до подобного застолья в свою честь? Может, и доживет когда-нибудь, но только вот в этом году уже пролет по всем фронтам: сентябрь плавно близился к своему концу, не успев начаться, а документы в университет им так и не поданы. Опять ждать до следующего года, тая мнимую надежду на то, что родители поддадутся его уговорам пополнить штат сотрудников бара и найдут ему сменщика, тем самым позволяя парню выделять время на что-то помимо работы в заведении.       Восторженное «гений» уже через несколько дней сменилось возмущенным «сын собаки», а потом еще «хам», «быдло», «старикан противный», «местный сумасшедший» и «сумасброд». Все это вперемешку с «талант», «великий человек», «идеал», «титан мысли». Сначала у Лукаша кружилась голова и он запутывался все сильнее, а потом был удостоен чести лично знаться со столь противоречивой фигурой и все встало на свои места. Первым делом профессор вылил на него ушат самого отборного мата лишь за то, что не смог прочитать имя на бейджике, зато после прочитал без труда, но не имя, а уже самого Лукаша, словно открытую книгу — книги явно были по его части, в этом парень убеждался с каждым разом все сильнее, когда тот вскользь бросал что-то по поводу обсуждаемых произведений, и парень боялся представить, что происходит на его лекциях, невольно желая оказаться там сильнее всего на свете.       Григорий Александрович вечно был чем-то недоволен и даже сейчас, пока Лукаш стоял и размышлял над этим фактом, он остервенело орал, должно быть, устав выслушивать очередную околесицу о том, что Кулигина можно назвать «маленьким человеком» лишь потому, что однажды он сам обронил о себе подобное.       — И вообще, какого черта мы уже второй раз подряд обсуждаем что-то из драмы? Вам напомнить о существовании других родов литературы?       Пока Ксюша безуспешно пыталась объяснить преподавателю о специально выстроенном концепте, Катя поспешно ретировалась к бару, для того чтобы перевести дух (читать как: выпить бокал игристого).       — Когда-нибудь заседания нашего книжного клуба перестанут быть по совместительству и местом для выяснения отношений, но, видимо, до этого момента ещё стоит дожить, — хихикнув, произнесла она.       — Выяснения отношений? — непонимающе приподнял бровь он, — я думал речь исключительно об Островском.       — Ах, если бы ты знал, мой дорогой Лукаш, какое множество личных переживаний вкладывают люди в свои слова при обсуждении книг, — мечтательно проговорила сестра, — какая подноготная скрыта в каждом из нас…       — И что же скрывает она? — с напускной решительностью спросил бармен, уже начиная корить себя за проявление излишнего любопытства.       — Она? — переспросила Катя и провернулась в ту сторону, куда был обращен взгляд парня, — вот эта пожилая женщина? Кто ж ее знает…       — Кать! Правее.       — А, Верка, что ли? Вера, друг мой, девушка у нас не из простых. Прекрасной души человек, отнюдь, с ужасающим вкусом на парней. Экстравагантным, я бы сказала.       Вера. Он почувствовал, как на лбу выступил холодный пот, ощутил лёгкий тремор, да еще и горло саднило так, что парень вообще не представлял, как вымолвит еще хоть одно слово. Наверное, папа прав, и я правда болен, — вспомнил он опасения старика, — возможно, даже чем-то серьезным. Пытливый взгляд сестры, почуявшей неладное, не делал легче, и потому Лукаш решил скрыть бог весть откуда возникшее волнение и дрожь в руках и принялся очищать от кожуры яблоки, которые мама использовала для приготовления шарлотки.       — Если тебе ещё с детства не нравятся рыжие мальчики, вовсе не означает, что у кого-то проблемы со вкусом, — собравшись с мыслями произнес Лукаш, не отрываясь от чистки яблок.       — Взаимосвязи не улавливаю.       — Тот, что рядом, — указал он на парня, сидящего возле Веры и каким-то потерянным взглядом сканирующего входную дверь, — ее… э… молодой человек?       — Челодой моловек, — усмехнулась Катя, удивленно посматривая на брата: она не узнавала его с каждой новой репликой все сильнее, — многого про него сказать не могу: он не наших полей ягодка, не университетских. Но часто на всяких мероприятиях мелькает его конопатое личико, это вот даже исключением не стало — Старцева его вечно за собой таскает. Так что предположение твоё могло бы и быть подтвержденным, однако ж, слышала, он в девушках не сильно заинтересован.       — Вера Старцева, — задумчиво произнес Лукаш, подумывая все-таки завести аккаунт хоть в какой-нибудь социальной сети.       — Так, братец, не нравится мне что-то твоя чрезмерная заинтересованность этой дамой в желтом сарафане, — покачала головой Катя, — мы с ней близко не знакомы, у неё вообще друзей не водится, кроме этого рыжего, но слухи про нее не самые приятные ходят. Ты только не подумай, я была бы вне себя от счастья, если бы кто-то, наконец, покорил твоё холодное барменское сердце. Мы уже не знаем, что с тобой делать: мои убеждены, что тебе твои бокалы, которые ты натираешь денно и нощно, любой девчонки краше. Но вот что-то мне подсказывает, Вера не самый подходящий вариант…       — Притормози, — перебил ее Лукаш, не выдержав этого потока сознания, — что ты там себе уже успела понапридумывать!       — Что кое-кто у нас впервые заинтересовался девушкой! А может даже уже влюбился, — прошептала Катя, начав скандировать последнее слово, корча рожицы и дразнясь, как в давние детские времена, что они провели бок о бок. Эта дурацкая привычка девушки была ему прекрасно знакома с малых лет.       Лукаш так яро кинулся в прямом смысле закрывать сестре рот, ужаснувшись одной той мысли, которую она только что пыталась развить, что задел локтем миску с яблоками и та со смачным грохотом плюхнулась на пол, а несчастные плоды покатились по полу.       — Вот и первая гроза прогремела, — где-то вдалеке усмехнулся профессор, налегающий уже на пятый бокал, — пора бы темному царству что-то уже наконец поменять…       Пора бы, — думал Лукаш, собирая яблоки с пола под недовольные причитания матери и десятки взглядов доброй половины бара.