Первые уроки жизни

В классе было очень ярко из-за серости за окном, и так же тихо: Лидия Михайловна, учительница алгебры и геометрии, объявляла оценки за контрольную работу. Первая половина класса навострила уши, только Игорь слушал в полуха. Он был уверен, что не получит ничего, ниже четвёрки, да и то, вряд ли будет четыре. Контрошу он написал, как всегда, быстрее всех. Она была лёгкой, как для детсадовца. Фамилия — отметка, фамилия — отметка. Игорь уже хотел было зевнуть, да так и остался с открытым ртом, услышав: — Гром — два. Весь класс удивился, кто-то вздохнул, кто-то даже присвистнул. Игорь, подавившись вдохом, закашлялся. — ЛидьМихална, что там у меня?.. Учительница нахмурилась, провела пальцем по строчке в журнале. Игорь не чувствовал волнения или других неприятных ощущений, знал, что это какая-то ошибка. Наверняка Лидия Михайловна просто не туда посмотрела, зацепилась взглядом за Губова, который шёл в списках за Игорем, а по алгебре — за всем классом. — И правда, у тебя двойка, Игорь, — покачала головой учительница. — Надо же, обидно очень. Ну, ничего, до конца четверти исправишь… Игорь глупо заморгал. В ушах противно запищало, как будто над головой закружилось целое облако комаров, а в животе стало так холодно, словно Игорь целиком проглотил противную остывшую кашу из школьной столовой. Он ничего не слышал и ничего не видел. Замер, не в силах переварить услышанное. «Да ладно, двойка, — жалобно пискнул внутренний голос. — Ты ж её не видел. Вот раздадут тетради и сразу станет ясно, что никакой двойки там нет». Едва тетрадь для контрольных работ оказалась перед Игорем, как он тут же распахнул её. Судорожно перелистывая страницы, он добрался до последней контроши и… Она вся пестрела красными пометками, а под последним заданием притулилась двойка. Какая-то совсем жалкая, неказистая. И уж очень сильно она напоминала вопросительный знак. Игорю даже послышалось, что она как бы спрашивала: «Умудрился меня схлопотать? По алгебре? Не стыдно?». — …Игорь! Он встрепенулся, повернул голову. Оказалось, рядом стояла Лидия Михайловна. — Посмотрел свои ошибки? Давай я заберу тетрадь. Ты всё решал правильно, а из-за невнимательности ответы неверные. В следующий раз сосредоточься. Она забрала тетради у Игоря и его соседа, и ушла. По дороге домой Игорь специально плёлся как улитка. Надеялся, что папа уже уйдёт на смену к тому времени, как он доберётся. Потом можно уснуть или хоть притвориться спящим, следующим утром убежать в школу, а потом… Игорь остановился, яростно потёр глаза. В них щипало, а на горле как будто затянули верёвку. Дурацкая двойка! Игорь со всей силы пнул лежащий на дороге булыжник. Мало того, что пальцы на ноге немедленно отозвались противной болью, так ещё и камень, срикошетив, ударил припаркованный возле поребрика автомобиль. Получив удар в брюхо, машина тотчас разразилась протяжным высоким визгом. Игорь припустил со всех ног, опасаясь справедливого возмездия. Влетев в родной парадный, за рекордную минуту взлетел по ступеням на свой этаж и только перед дверью квартиры дал себе отдышаться. В голову снова полезли мысли о чёртовой двойке. Да, он её исправит, это плёвое дело.И ещё нахватает кучу пятёрок, и она же выйдет у него в четверти. Но двойка-то никуда не денется! Она будет стоять, такая красная, скрюченная, и всё спрашивать: как же ты ухитрился меня получить? Такая лёгкая тема, а ты провалился? Позорище. Игорь прикусил губу, принялся рыться в кармане, звоном ключей стараясь прогнать дурные мысли. Замок открылся с одного оборота, значит… — Вернулся, Игорь? Папин голос звучал гулко, он был где-то в комнате. Игорь зажмурился. Можно было бы прямо сейчас развернуться и убежать. Выждать, пока папа уйдёт и потом вернуться. Но Игорь только обречённо засопел. Какая разница? Папа всё равно узнает, рано или поздно. И начнутся нравоучения. «Я тебе говорил, не витай в облаках. Вечно рисуешь, отвлекаешься. За голову возьмись, взрослый мужик, а всё как в детском саду». — Я на смену, найдёшь, что поесть? Игорь рад был бы ответить, но боялся, что если заговорит, то разревётся. А он и без того достаточно опозорился сегодня. Но было так тоскливо, так грустно. Хотелось с кем-то поделиться, но… — Игорь Константинович, как слышно? Быстро повесив куртку на крючок, Игорь добрался до кухни, параллельно забрасывая рюкзак к себе на тахту. Как будто кратковременный полёт и удар о матрас могли бы выбить двойку из дневника. И кто придумал ставить оценки ещё и туда? Как будто журнала не хватало. Теперь получалось, что у Игоря уже как бы две двойки. Кусая нижнюю губу, Игорь, под говорливую струю из-под крана, принялся яростно намыливать руки. — Ну, ты чего, Игорёк? Папа подошёл неслышно, ласково толкнул в предплечье. — Случилось чего? Смурной такой… Игорь, обваришься! Игорь вздрогнул. И правда, он совсем не заметил, как струя нагрелась до состояний кипятка. Кожу на руках неприятно жгло, даже от соприкосновения с воздухом. Игорь понял, что лучше не вытирать кисти, ушёл в свой угол, держа их полусогнутыми. — Игорь, хорош. Давай как мужик с мужиком — ты скажешь, что стряслось. Подрался? Влип во-что-то? Денег задолжал? Едва добравшись до тахты, Игорь плюхнулся на неё. Невысказанные слова давили на грудную клетку, мешая дышать. Опустив голову, старательно вглядываясь в потёртые половицы, Игорь пробормотал: — Ничего не стряслось. Двойку получил. Услышав тяжёлый вздох, приготовился к порции нравоучений, но, вопреки ожиданиям, папа выдал совсем другую реакцию. — Тьфу ты. А я уж подумал… Ну, двойка и двойка, хрен бы с ней. В своё время я их тоже хватал, и ничего, — Костя шагнул вперёд, хлопнул Игоря по плечу. — Не парься, исправишь. Всё, я на смену. Отошёл, поправляя портупею. Провожая отца взглядом, Игорь прерывисто вдохнул, как совсем маленькие дети, когда переводят дух между приступами рёва. Почему-то от этих слов стало ещё хуже, чем если бы папа рассердился. Уж лучше бы обругал, назвал дураком, подзатыльник бы дал, в конце концов! Неожиданная догадка ударила не хуже отцовской затрещины. А что, если Игорь уже всё? В смысле, на него не действуют разговоры и проще отмахнуться стандартным «исправишь»? Мол, что с этого дурака возьмёшь, зачем перед ним распыляться? Ни черта же не поймёт. Жалкий сдавленный звук вырывался из горла сам по себе. Игорь попытался дышать глубоко, чтобы успокоиться, но уже ничего не помогало: в глазах набухли слёзы, размыли всю комнату, а потом вырвались, потекли по щекам. Игорь уже не мог сдерживать этот водопад слёз вперемешку с громкими всхлипами. Он даже не понимал, почему плакал. Ясное дело, из-за двойки, но было и что-то ещё, хотя Игорь связывал все свои страдания с неожиданной парой. Константин замер. Повернулся так ме-е-едленно, как никогда не поворачивался. Так, должно быть, поворачиваются охотники, заслышав позади себя угрожающее рычание волка или кого пострашнее. Перед Константином был зверь намного опаснее — его тринадцатилетний рыдающий сын. Совсем растерявшись, Костя несмело шагнул к Игорю, откашлялся. — Игорёш, ты чего? Получив вместо ответа только невнятный бубнёж и всхлипы, Костя окончательно потерялся. Мысли о сборах на смену те то, чтобы испарились, но отодвинулись на второй план. Не зная, что делать, Константин сел рядом с Игорем, затем встал. Он понятия не имел, как действовать, ведь в последний раз успокаивал сына… Нет, даже не так. В последний раз Игорь плакал, наверное, лет семь назад, когда на площадке случайно пробежал позади занятых качелей. Костя тогда чуть не умер от страха, мчась в ближайшую поликлинику с Игорем на руках, а тот рыдал от боли и страха. Но там слёзы были понятны — приложился он знатно, шишка не сходила несколько недель. Врачи испугались, как бы не сотрясение, но, слава богу, всё обошлось. Но теперь-то как было объяснить это всеобъемлющее горе Игоря, которое он выплёскивал из себя завываниями и реками слёз? — Игорюш, ну ты чего? — Костя сменил положение, присаживаясь перед сыном на корточки. — Так из-за двойки убиваться. Ещё куча времени до каникул, перекроешь ты это двойбан на раз. Размазывая слёзы по щекам, делая их ещё более мокрыми, Игорь хватал ртом воздух. — Перекрою, — охрипшим голосом повторил он, — но всё равно буду знать, что я тупой. Костя поднял взгляд на стену над кроватью сына. Один из гвоздей, на котором висели медали со всяческих соревнований по шахматам и олимпиад, опасно согнулся. Придётся вбивать ещё один гвоздь, чтобы разгрузить. — Кто сказал, что ты тупой? — Костя изо всех сил старался себя контролировать, хотя с языка так и рвалось: «Я найду этого плешивого урода и запихну его поганый язык ему в задницу». — Только тупые делают идиотские ошибки, — мрачно отрезал Игорь, хлюпая носом. Костя поскрёб затылок, так лихо, как пёс чешет задней лапой бок. Тяжело вздохнул. Он бесстрашно бросался на преступников, сжимавших огнестрельное или холодное оружие; не боялся сигать через глубокие ямы неизвестного происхождения, преследуя подозреваемых там, где сам чёрт ногу сломит; не дрогнул, когда ему в лицо смотрела смерть, приняв обличье дула пистолета. А сейчас Константин полностью растерялся. Он вдруг почувствовал себя таким бесполезным: нахрен нужны все его достижения, как профессионала, когда он не знает, как подступиться к собственному сыну? А Игорь не унимался, продолжал размазывать слёзы по лицу, всхлипывая. Только уже так тихо, устало. Для Кости это было всё равно, что прижиматься всем телом к раскалённому металлу — изощрённая пытка. — Так, Игорёк, — слова срывались прежде, чем Костя мог их обдумать. И было неясно, это он говорит от чистого сердца или просто нет времени на то, чтобы подумать. — Я сейчас иду на смену, а ты успокаиваешься. И когда вернусь… Не знаю, сходим куда-нибудь. Игорь поднял на отца мокрые глаза. Костя вздохнул, потрепал его по кудрям. — Эх, ты, — ласково прогудел он. — Горе моё луковое. Ну, всё. В коридоре Игорь провожал отца. Плакать не хотелось, двойка больше не казалась такой уж катастрофой и теперь Игорю казалось, что ничего невозможного, в принципе, нет.