Contradicting...

***

Так началась история этой странной дружбы. А вот история дружбы маленькой компании Хвана, напротив, будто грозилась завершиться. Хёнджин грустил, вспоминая Чана, но никому и слова не проронил о том фото, что разбило его сердце, да и в целом о томительном, тяжёлом разговоре с директором. Даже Чонину. Впрочем, их вечная, казалось бы, дружба сейчас дышала на ладан. Во-первых, Йени категорично осуждал вынужденное сближение Хёнджина с Кимом. Во-вторых, подросток банально переехал в другой район Сеула. Мегаполис поглотил их, мест пересечений не осталось, графики не совпадали. Сюрпризом для всей их компании стало то, что Чонин съехался с Юной, причём оба уверяли, что они не в отношениях и приняли такое решение исключительно из-за взаимовыгоды. Юна тоже перевелась в другую школу, для девочек, и ездить туда ей стало совсем неудобно. К тому же, честно говоря, она попросту не выдерживала гнетущую атмосферу дома и постоянный контроль матери и бабушки, а потому с радостью перебралась в район поближе к школе. Как оказалось, оттуда было недалеко и от места работы Чонина - он, как и собирался, ушёл со школы и работал теперь у отца Йери администратором в клинике: вёл CRM-систему - базу пациентов, выдавал бланки, направления, иногда приносил кофе и чай. Работа была непыльной, и симпатичный вежливый юноша был на хорошем счёту у администрации клиники. Опять же Йери. Редко, но всё же иногда девушка забегала к отцу и тогда невольно останавливалась поболтать с бывшим одноклассником, узнать новости Юны и передать ей привет. Девушки почти не встречались теперь и использовали соседа Юны как почтового голубя, передавая порой друг другу записки и сладости. А Чонину было в радость провести с Йери хоть столько времени. Грустно, но вышло так, что стоило ему переехать, как вся их крепкая дружба с Хваном развалилась. Теперь Чонин зарабатывал деньги, дружил с более старшими ребятами - медбратом и молодым врачом из своей клиники, много времени проводил, разумеется, с Юной, и школьные будни друзей стали ему неинтересны. С Сынмином он по-прежнему не общался и этим значительно сокращал возможность хотя бы редкого общения с Хёнджином. Поскольку Ким уже на стенку лез от шумного бардака у себя дома и снова стал часто зависать у Хванов, следуя за Хёнджином, как нитка за иголкой. И так случилось, что постепенно и Сынмин стал вхож в кабинет директора Ли. Сначала Хёнджин сам не заметил, что зачастил туда. Просто поболтать, сделать в перерыве между занятиями и тренировками уроки в тишине. Ли всегда так ему радовался, создавал все условия, в этом оазисе тишины и умиротворения Хёнджину было хорошо и спокойно, и он с удовольствием тут занимался, читал книги и даже порой обедал за маленьким столиком, доставая свой ланч-бокс. Сам Минхо мог вовсе уйти, мог молча работать, сидя за своим столом, но эта тишина была приятной и расслабляющей. Он не нарушал личного пространства ученика, почти не подходил к нему, они немного перекидывались словами, даже шутили, но чаще каждый занимался своим делом. А потом Ли стал звать его отобедать с ним, иногда им накрывали в той самой овальной столовой, но чаще - здесь, прямо в кабинете. Они вместе ели, смеялись, болтали. Хёнджин привыкал называть его по имени, а тот показывал ему другую свою сторону, в которой вёл себя на равных и даже высмеивал сам себя, подшучивая над прозвищем данным ему Хваном. - Брось, Хёнджини, я даже видел шарж, тобой нарисованный, весьма, кстати, талантливый! Так что не отмазывайся! Хёнджин заливисто расхохотался, всё же краснея от смущения. - Это было давно, Минхо-щи, мне, правда, стыдно, что я называл тебя так. - Да брось, у каждого препода есть прозвище, это факт! Так что король ночи - совсем неплохой вариант! - Ну, да, - сдерживая смех, согласился Хван, - Всё-таки король, же да? - Да, ключевое слово здесь явно король, - Минхо смеялся вместе с подростком и не казался больше грозным, солидным, пугающим... Они комфортно проводили время, миниатюрная секретарша Чон и Хан, помощник Ли, уже привыкли к этому и не удивлялись, регулярно заставая школьника в кабинете директора, даже если он находился там один. А потом с ним на обед увязался и Ким. Хёнджин, конечно, спросил разрешения, и Ли не стал возражать. И вскоре троица взяла за правило обедать вместе. Сынмин особенно это ценил - вместо ежедневного скудного салата и сухого сэндвича, наспех сделанных матерью, он теперь питался полноценными горячими обедами - питательными и разнообразными. Однако, как он ни приглядывался и не пытался потом незаметно вытянуть информацию из Хвана - природу его дружбы с директором установить не смог. Ким мог поклясться, что Ли бросает на его приятеля всё такие же жадные, плотоядные взгляды - тут всё было очевидно, больше так директор не смотрел ни на кого. Однако, невинное и безмятежное поведение Хвана отметало прочь все сомнения. Мини знал друга - тот не смог бы так искусно притворяться. Значит, учитель просто готовит почву? Выжидает? Боится спугнуть? Впрочем, его это не касалось. Сынмину нужно было войти в бесплатную программу обучения, вдобавок продолжать наслаждаться бесплатными обедами и не гневить богов. При друге Хёнджин не звал директора по имени, но в остальном вёл себя так же. Он действительно был рад дружбе с Ли, и никаких корыстных целей подросток не имел, не ожидал ни особенного отношения, ни повышенных отметок. Он так же старательно учился, даже усерднее, чем прежде. Так же настойчиво тренировался в футбольном клубе. И по-прежнему успевал ездить в свой клуб заниматься ещё и танцами. Так он был очень занят и переживать горести первой любви было некогда. Вопросом о том, почему директор так с ним сблизился, Хёнджин не задавался. Для него в этом не было загадки - у них много общего, Минхо - хороший и добрый человек, пострадавший когда-то от ужасного преступника, и теперь искренне старается помочь ему, едва не попавшему в сети такого же. И опять же Хёнджин понимал, что с ним Ли открывает свою потаённую сторону, может быть самим собой, именно потому, что их связывает общая боль. Он не видел другого подтекста и глубоко ценил помощь старшего. Оказалось, Минхо старше даже отца Хвана - Ли было 42. Такая огромная разница между ними давала какую-то уверенность, чувство защищённости, Хёнджин наивно полагал, что если мужчина годится ему в отцы, то и относиться будет к нему как отец. Они больше не поднимали грустных тем, не говорили о прошлом, вплоть до одного долгого вечера, когда Минхо вдруг поведал ему более подробную версию своей истории. Его мать умерла от внезапного сердечного приступа лет десять назад, а отец - много раньше, когда Минхо сам был подростком и учился ещё в средней школе. Незадолго до смерти отца в семье разразился скандал - пришла чужая женщина и стала кричать на мать, требовала, чтобы та отпустила мужа к ней, якобы, её он любит по-настоящему. Сообщила, что у неё тоже есть сын от Ли, и, оказалось, что разница в возрасте между мальчиками была всего четыре года. Так, Минхо с матерью узнали, что господин Ли жил на две семьи и как минимум 9 лет обманывал жену. В семье теперь каждый вечер гремели скандалы, ссоры, споры, слёзы. Господин Ли отпираться не стал. Как и просить прощения. Напротив - виновник всех бед имел наглость поднять руку на законную жену, грозить ей тем, что официально признает своего бастарда, а их с Минхо выкинет из своей жизни: отправит в Гимпо, купит им там маленький дом, чтоб не смели ему мешать и выносить мозги. Эти ссоры сводили подростка с ума. К его облегчению всё закончилось быстро, трагично и довольно нелепо. На нервной почве отец чаще стал выпивать и однажды, спускаясь за очередной бутылкой в подвал, кубарем скатился вниз по крутой винтовой лестнице, ударился виском об каменный выступ и прямо там испустил дух. Едва ли не на следующий день после кремации любовница снова прибежала и потребовала уже долю наследства для себя и своего больного отпрыска. Денег она, впрочем, выбить так и не смогла, хотя нанимала юриста, разбирательства шли долго, выпив у вдовы покойного ещё немало крови. Официально сын любовницы признан не был, доказать его причастность к семье Ли оказалось слишком проблематично. Тогда, оставшись без финансовой поддержки состоятельного любовника, наглая женщина просто отказалась от сына-аутиста - в один прекрасный день она оставила мальчика с маленьким чемоданом на лужайке под домом Ли. Сама исчезла из их жизни и больше не появлялась. Так, на много лет вдова Ли стала второй матерью незаконнорождённому сыну своего же супруга - святая женщина! Однако, за всеми этими переживаниями и испытаниями она упустила тот момент, когда её собственный сын пал жертвой учителя-извращенца. Минхо после всего пережитого кошмара и такой скандальной потери отца стал трудным подростком - постоянно сбегал из дома, ненавидел мать и упавшего как снег на голову брата, несколько раз пытался жить отдельно. И, едва окончив школу и поступив в университет, спешно покинул отчий дом, прервав почти все связи с семьёй. Однако, лет в двадцать вернулся, уже будучи студентом, он переоценил всю ситуацию, смирившись со своей болью, и, напротив, стал во всём помогать матери, заботиться о единокровном больном братишке. Так они и жили вплоть до смерти матери. И вот уже много лет Минхо - единственный опекун брата и материнской кошки, к которой в подруги взял ещё двоих. А вот отношений так ни с кем и не построил - не смог довериться, открыться, с женщинами уже не получалось, с мужчинами - триггерило. Минхо выбрал работу, домочадцев и заботу о своих учениках. В тот дождливый вечер, когда из-за сильного ливня подросток застрял в кабинете директора надолго, эта правдивая, в общем-то, история была проглочена Хёнджином без малейших сомнений, зато со слезами сопереживания и растроганности. Он сам потянулся к Ли, обнял его и долго, невесомо почти гладил того по растрепавшимся кудрям. Расчувствовавшийся Ли и сам почти поверил в свою историю - так бывает, когда искусно приправляешь правду ложью - а вернее, умалчиваешь о некоторых весьма важных деталях, которые могли бы пролить свет на более тёмные стороны этой сентиментально-печальной автобиографии. - Минхо-щи, это так благородно столько лет заботиться о брате, ты так и не сдал его в лечебницу... - Даже мыслей таких не было. Он - аутист, а не псих. Кён - чистая душа, тихий и молчаливый и ничем меня не обременяет. - Но разве с ним не сложно? Как проявляется его болезнь? - Кён очень боится шума, любых громких звуков, незнакомых людей и вообще избегает скопления народа. Дома, среди всего привычного, где не бывает чужих, ему комфортно и спокойно. - Он не скучает в одиночестве? - Нет, ему неведомо это чувство. К тому же с ним Суни, Дуни и Дори, наши кошки. Они благотворно на него влияют. - Ты - святой человек, Минхо-щи. Как и твоя мама. Мне так жаль, что она так рано умерла. Ей бы ещё жить и жить. - Да, никто не ожидал. У неё всегда было больное сердце, но мы следили за её здоровьем, всё было в порядке, под контролем. Однако, в тот день что-то пошло не так. Ещё, помню, был сильный ливень, вот как сейчас. Тяжело это вспоминать... Не люблю... Самый ужасный день в моей жизни. - Понимаю. Мне так жаль. И наверное мне стоит быть бережнее со своими родителями. - Определённо, Хёнджини. Время летит так быстро, никто не вечен. Терять родителей - ужасно. Они сидели, обнявшись, слушая шум дождя, Минхо по-настоящему беззвучно плакал - о своей боли, которую он и правда пережил в те горькие тринадцать лет, о своей потерянной душе, свет которой он сам погасил, однажды выбрав тьму, обо всех своих роковых поступках, которые кто-то другой назвал бы злодеяниями... А Хёнджин, чувствительный и ранимый, не мог успокоиться. Он долго ещё донимал Ли словами поддержки и восхищения, не в силах пережить праведный гнев и сопереживание чужой тяжелой доле. Более всего его огорчало, что Минхо-щи уже за сорок, а тот всё ещё одинок, а ведь такой благородный человек, переживший немало превратностей судьбы, точно смог бы стать прекрасным отцом и верным мужем. А вот сам Минхо, как только просохли его кровавые слёзы по самому себе, уже с трудом сдерживал животную страсть. Больше всего ему хотелось опрокинуть мальчишку и взять его прямо здесь, на этой узкой мягкой кушетке, широко раздвинув эти длинные ноги, закинуть их себе на плечи. Иметь его в разных позах, слышать его стоны и крики, всю ночь до самого рассвета, пока не закончится этот ливень - такой символичный, навевающий слишком много разрывающих сознание воспоминаний. Но он держался. Понимал - ещё не время. Он и правда был влюблён. И действительно жаждал ответной любви. И это было его единственное оправдание. ...