Contradicting...

***

Выйдя из кафе, Хёнджин одиноко шагнул в декабрьскую изморозь. Из изящных ноздрей пошёл пар. Снега ещё не было, но по вечерам улицы уже украшал серебристый иней. К нему добавлялись рождественские огни - дыхание праздника ощущалось на каждом шагу. Румяные от холода лица прохожих были счастливы и возбуждены. На каждом шагу играла музыка, мигали пёстрые всполохи гирлянд и уличной рекламы. Сеул уже облачился в новогодний наряд, и лишь Хёнджин не разделял всеобщей радости и шёл, не разбирая дороги, к станции метро. В кармане джинсов завибрировал телефон. - Сыночек, Хёнджини, что у тебя происходит? Мне звонил Чонин. Какая ещё операция? Ну, вот. Приехали. Хёнджин поднял голову к небу, отгоняя непрошенные слёзы. - Мам, всё в порядк... - автоматически начал было врать он, но Сумин перебила: Немедленно приезжай домой! Нам нужно поговорить! - Хорошо, мам, - прошептал юноша, - Давай завтра? Уже поздно. Госпожа Хван с трудом дала сыну уговорить себя подождать до утра. Осторожные намёки Чонина и Юны взбудоражили её и напугали не на шутку. Сердцем она чуяла: снова они с мужем упускают что-то важное в жизни сына. Чувство вины не давало покоя. Пока она не решалась поговорить обо всём с супругом - у Анджуна случились серьёзные проблемы на работе, и жена по возможности старалась оберегать его от семейных неурядиц - болезни дочери, своей бессонницы, тревоги за сына. Неужели Юна не ошиблась, и этот почтенный, вроде бы, человек обижает их мальчика? Мало того, что откровенно совратил ребёнка, так неужели ещё и обижает? Сумин всю ночь проворочалась, не в силах уснуть. С трудом дотерпела до утра, чтобы замесить тесто для любимых первенцем пигоди. ... Хёнджин не стал предупреждать Минхо о том, что поедет к родителям. С утра он на всякий случай положил в рюкзак свою жестянку с сокровищами и сел в машину, на учёбу его каждое утро отвозил водитель Ли, а уже в университете Хван просто ушёл после первой пары и поехал домой. Его ждали с нетерпением все трое - мама, малышка Чанми и Кками. После долгих объятий и поцелуев Хёнджин, наконец, сел за стол и с преувеличенным аппетитом стал поглощать мамины пирожки. После они с чашками чая перебрались в гостиную, Чанми возилась на полу, играя с Кками, а Хёнджин с нежностью глядел на них, сидя на диване. Сумин же с тревогой вглядывалась в побледневшего, похудевшего сына. Что-то в нём изменилось, больше не было того яркого света, который он прежде щедро дарил миру, словно закрутили фитиль и внутренний огонёчек потухал на глазах. Сын выглядел подавленным, тщательно избегал смотреть матери в глаза, натужно улыбался сестрёнке. - Сыночек, расскажи мне всё. Этот человек тебя обижает? Это он тебя до такой степени избил, что ты попал в больницу? Хёнджин покраснел и опустил белокурую головку. - Мам, перестань. Дело ведь не в этом. Там другое меня больше беспокоит... Сумин придвинулась ближе, крепко стиснула бледную ладонь сына. Поцеловала холодные пальцы. - Сыночек, Хёнджини, просто расскажи маме всю правду. - Мама... - прошептал Хёнджин и вдруг горько расплакался. Оказалось совсем не просто распахнуть сжавшееся от боли и застывшее уже сердце. Сумин прижала его к груди, она ласково гладила напряжённые плечи, густые волосы, медленно раскачиваясь с сыном. От этого тихого плача и на её глаза навернулись слёзы. Чанми испуганно взирала на них с пола. Успокоившись, Хёнджин сходил на кухню за салфетками, шумно высморкался, снова сел рядом с матерью, прижавшись к ней. Сумин терпеливо ждала. - У нас всё так сложно, мам, - наконец начал он, - Вообще, Минхо - неплохой, и он правда очень любит меня. И я люблю его, мам. Но он слишком ревнивый и иногда ведёт себя как псих, - Хёнджин перевёл дыхание и, наконец, робко взглянул матери в глаза, - Я не знаю, всерьёз он говорил или всё-таки нет, но он сказал, что у отца махинации по утаиванию налогов. - А при чём тут вообще твой отец? - даже Сумин растерялась. - Я собирался уйти от него, но он пригрозил, что посадит папу. - Что? - госпожа Хван неверяще уставилась на сына, - Хёнджина, в смысле? Он шантажирует тебя? Сын лишь несмело кивнул. А потом добавил: Ещё он пытался покончить с собой, мам. По-настоящему. - Господи! - Сумин вскочила, стала нервно расхаживать по комнате, - Хёнджин, это ненормально! Чанми, вынь пальцы изо рта! Этот Ли - ненормальный! Он же, скорее всего, действительно больной! Жить с таким человеком - попросту опасно! Хёнджин пересел на пол, взял испугавшуюся сестрёнку на колени, отвлекая и успокаивая. Снова поднял страдальческий взгляд тёмных, больших глаз на мать. - Ма, поэтому я прошу тебя: для начала поговори с отцом. Пусть он как-то заметёт следы. Решит вопрос с этими налогами. И когда он всё утрясёт, я хотя бы буду волен сам решать, оставаться с Минхо дальше или нет. Но папе не говори про угрозы, прошу. - Ну, нет, сыночек, - Сумин снова села рядом, тоже опускаясь на пол, - Я поговорю с отцом. Всё ему объясню, он же не дурак, поймёт. Пусть всё знает. - Мам, а вдруг папа захочет с ним разобраться? Будет скандалить? Может, как-то по-другому ему подадим? Не рассказывая про угрозы? Сумин задумалась. Обняла сына за хрупкие плечи, с тоской подтверждая себе, что тот сильно похудел. - Хорошо, солнце. Я всё обдумаю и спокойно поговорю с отцом. Но, Хёнджини, этот твой директор - нездоровый человек, тут двух мнений быть не может. Бросай его и возвращайся домой. Как только отец прикроет хвосты, сразу возвращаешься домой, ладно? - Но, мама, - Хёнджин опустил голову, - У нас не всегда всё так плохо. Я тоже во многом виноват. И я люблю его. Я потом сам всё обдумаю и решу, мам, хорошо? Может, это были пустые угрозы, а я распаниковался. Сумин задумчиво помолчала, закусив губу. - Не думаю, дорогой. Такие угрозы не бывают просто так. Тем более - не поленился, всё вынюхал, как ищейка. Крыса. Бросай его, солнышко. С ним счастья не будет. Хёнджин с вызовом глянул на мать, и Сумин сразу узнала этот упрямый взгляд. - А с кем будет? С Йери? Или с любой другой девушкой? Так сложно смириться с моей ориентацией? Про Чана вы тоже говорили только плохое... Мать горестно вздохнула, погладила сына по фарфоровой щеке. - Прости, сыночек, если бы я знала, что мы, спасая от собаки, бросим тебя в пасть к тигру!.. Хёнджин цокнул, закатив глаза: Мам, ну не драматизируй. Мы с Минхо любим друг друга. И вполне счастливы. Однако же, тревоги в материнских глазах меньше не стало, усыпить её бдительность сыну не удалось, она отступила в этой битве, чтобы позже выиграть войну, и лишь спокойно сказала: Хорошо, но хотя бы проведите у нас Рождество и Соллаль. Я сделаю вид, что ничего не знаю и сама пригляжусь к нему. К тому же дома ты будешь в безопасности. Мне так будет спокойнее, хорошо, солнышко? - Да, мам, хорошо, так и сделаем, - Хёнджин заметно повеселел. Оставшееся время он провёл, беззаботно играя с сестричкой и любимым пёсиком, после оставил в своей спальне коробочку с сокровищами и, не дожидаясь возвращения отца, вернулся к Ли. ... Тот оказался дома и неожиданно для Хёнджина спал. Видимо, читал книгу и задремал. Солидный том очередного мотивационного чтива, которое Минхо так любил, лежал рядом, пальцы спящего невольно примяли странички. Хёнджин присел рядом на кровати, аккуратно отложил книгу на тумбочку, внимательно оглядел мужчину. Во сне тот словно выглядел старше, озабоченнее. На всегда холёном лице проступили морщинки, особенно заметной была хмурая складка меж бровей. Но при этом он казался более уязвимым, открытым, честным. Хёнджин тихонько провёл по верхней губе - такой милой и вздёрнутой. На глаза навернулись слёзы. Юноша вспомнил, как соблазнял директора в его кабинете, как сам был настойчив, умоляя о поцелуях, как обещал, что никогда его не оставит. А теперь развернул с матерью целую кампанию против того, кто был всё это время так близок, кто поддержал в самый тяжёлый период, кто помог пережить расставание с Чаном... Хёнджин прикусил губу. Эмоции внезапно огнём охватили его тело, а воспоминания завладели потоком мыслей. Всего в них было слишком много - и плохого, и хорошего. Хёнджину было сложно в этом разобраться. Он показался себе вдруг таким жалким: и правда слаб и зависим, чрезмерно романтичен, как девчонка. И бьют его, как девчонку. И эта постыдная какая-то тяга Хёнджина к отношениям, мечты о любви. Но он ведь всё-таки мужчина. И уже взрослый. Мог бы изначально быть таким, как Сынмо, к примеру. Без глупых сожалений и жалости. Ким же ещё тогда пытался вернуть его на путь истинный, советуя забыть чувства к Бану и заняться лучше учёбой. Но нет. Хёнджин ещё и обиделся на здравые в общем-то слова. Похоже, он просто не умеет быть один. Та самая типичная жертва созависимых отношений, а теперь ещё и абьюза. Сам во всём виноват. Минхо вообще не хотел с ним встречаться, относился к нему как к невинному, чистому ангелу и даже целовать не желал, но он сам - сам! - настырно лез в эти отношения, ничего, по сути, о том, как их строить, не зная. Лишь бы его миловали-целовали и хорошенько трахали. Точно, шлюха. Тупая, ванильная шлюха. Ли во всём прав. Одинокая слеза скатилась по бархатистой щеке, обжигая кожу. Минхо причмокнул во сне красивыми губами, а его длинные, пушистые ресницы затрепетали. У них давно не было близости, между ними лежали километры обид и недопонимания, но, поддавшись минутному порыву, Хёнджин наклонился и невесомо поцеловал спящего. Минхо неожиданно сразу же включился в явь, резко открывая глаза. Часто моргая, он удивлённо посмотрел на Хёнджина, взял его руку и с благодарностью поднёс её к губам, осторожно целуя и не сводя счастливых глаз с парня. Ли уже и позабыл, как это - когда к нему проявляют ответную нежность. Медленно смелея, стал подниматься губами выше, покрывая поцелуями предплечье, плечо, потом шею, Хван запрокинул голову, подставляясь. Минхо, входя во вкус, стал жадно выцеловывать тонкие косточки ключиц, спустил с другого плеча ворот и присосался к нежной коже. Потом ласково приподнял Хёнджину руки и стянул с него футболку, прижался к обнажённому торсу, лаская горячими пальцами соски, живот, пупок. Впился губами в пухлые Хвановы. Поцелуй вышел долгим, мокрым, глубоким, Ли вылизывал юношу, возбуждались оба. Хёнджин становился всё податливее, разгорячённо дышал и вот уже призывно раздвигал ноги и тёрся пахом о пах любовника. И очень скоро - сладко стонал, нагой, под таким же голым мужчиной, с дрожью ощущая сильные пальцы внутри себя. Минхо с трудом дотянулся до смазки, давно позабытой на прикроватной тумбочке, и теперь самозабвенно готовил своего нижнего к проникновению. Хёнджин упорно оставался слишком тугим и узким, но Ли не спешил. В его интересах - не спугнуть любимого, а проявить к нему максимум терпения и нежности. Изнывая от желания, он терзал себя, неспешно и ласково растягивая юношу. И не забывал при этом про поцелуи и ласки губами, Ли прекрасно знал, насколько Хёнджин чувствителен к петтингу, какие легко возбудимые у него соски, а потому страстно и чувственно вылизывал точёное тело под собой. И Хёнджин поддавался - он разрумянился, выгибался все сильнее, раскрывался шире, становясь всё более нетерпеливым и жадным. Сам тёрся, виляя бёдрами, зная, как это сводит с ума Ли. Они лежали лицом к лицу, тяжело дыша, не сводя ошалевших от страсти глаз друг от друга. Вспотевший уже, нетерпеливо хнычущий Хёнджин, из полуоткрытых пухлых губ которого вываливался кончик язычка и копилась в уголках блестящая слюна. И могучий, жаркий, одержимый Минхо, чьи агатовые глаза снова заволокло чёрным: от чрезмерной похоти, от желания дикого, сильного до боли. Хёнджину вдруг подумалось, что, возможно, это их путь к спасению - чаще давать Минхо выпускать демонов в постели, позволяя ему спускать пар таким образом, гораздо более приятным и безопасным, нежели рукоприкладство. Может, и в этом есть его, Хёнджина, вина? Может, он слишком пассивен и безынициативен - и потому пробуждает ревность в своём страстном любовнике? С такими мыслями он стал более активно подаваться навстречу ласкам, громче стонать, тесно обвивая Ли длинными гладкими ногами. Тот же был просто счастлив: его мальчик тоже по нему скучал! Ли буквально начинал сходить с ума от вожделения, лаская юное тело всё жарче, напористее, а потом и неистово трахая парня уже тремя пальцами. Хёнджин стонал в голос, извивался угрём, отчаянно вцепившись в плечи любовника, царапая его плотную, покрытую испариной кожу. - Минхо, Минхо-я, возьми меня, я готов... Трахни меня! Хёнджин знал, что Ли в постели заводят непристойности. И продолжал шептать грязные признания тому в ухо, оскорбляя и унижая самого себя, признавая власть и доминирующую позицию старшего мужчины. Ему стало всё равно, Хван расслабился и, наконец, позволил делать с собой всё, что тому вздумается. Минхо с рычанием вошёл в тугое тело и, едва дав Хёнджину привыкнуть к размеру своего колом стоящего члена, принялся безжалостно трахать румяную упругую попку, как, впрочем, Хёнджин и сам того просил. Хван выгнулся сильнее, услаждая слух срывающимися на крик отчаянными стонами. - Да, любимый! Минхо, да! Трахни свою дырку! Бери свою шлюху! Да, любимый, так! Хёнджин извивался и вопил, плакал и царапался. Облизывал шею Ли, метался, скулил и подмахивал. Он никогда ещё не был таким горячим и активным. Ли от этого срывало башню, и он тоже дал волю своей безудержной страсти, без устали трахая парня в разных позах, почти без остановок, который час кряду, сдерживая Хёнджину оргазмы, не давая ему даже толком подмахивать, стараясь полностью контролировать движения стройных, обольстительных бёдер под собой, беспощадно заливая их спермой. Хёнджин стонал громче обычного, продолжая выкрикивать непристойности, он искренне рыдал, жадно отвечая на ласки. Рыдал тем горше, что, хоть ещё не осознавая, сердцем чувствовал - что предаёт себя, ломает, лжёт, переигрывает. И эта игра у него не из желания распалить любовника, не из позиции страсти, вожделения от любовных утех, а из страха. Из страха, который порождал это низменное, инстинктивное стремление угодить. Задобрить. Обмануть. Обмануть, прежде всего, самого себя. Кровать уже напоминала бассейн - абсолютно мокрые, изодранные в лохмотья простыни шёлковистыми волнами окутывали тела любовников. В очередной раз громко и яростно кончив, Минхо, наконец, обессилел и попросту свалился на влажное тонкое тело под собой. Ноги Хёнджина безвольно упали по сторонам, он заплакал в голос, крепко обнимая мужчину, цепляясь за него, как утопающий за обрывистый, ускользающий берег. Ли был утомлён, полностью удовлетворён и неожиданно счастлив. Он уже и не чаял по-хорошему посягать на тело Хвана. Его мощное либидо давно изнемогало без секса. И Ли всерьёз готовился к крайним мерам: к принуждению и насилию. Однако, инстинкт самосохранения Хёнджина в этот раз не подвёл. Да, может где-то он предал себя, в чём-то сломал, но хотя бы, и правда, на какое-то время усмирил демонов Ли. Они уснули под утро, задыхаясь от жара, сплетённые в одно, дышащие в унисон. ...