Contradicting...

***

Хёнджин снова утирает рукавом лицо, дышит уже размеренно. Почти успокоившись, он поднимает голову и видит направленное прямо на него чёрное дуло пистолета. Минхо. — Чан. Ты оболгал его, мерзавец. — Это всё, что тебя задело? Вижу, ты узнал так много интересного обо мне, но всё, что запомнил, это история с этим ебаным Чаном? — снова начал заводиться Минхо, — Какая же ты шлюха, Хёнджини, всё-таки. Других вопросов, значит, ко мне у тебя нет? Продолжая держать его на мушке, Ли, нервно озираясь, входит в кабинет. Презрительно скользит взглядом по открытому сейфу и разворошённым бумагам. — Мой ангел, что же ты? Разве это можно — рыться в чужих вещах? Читать личные дневники! — Ты убил собственных родителей. Ты насиловал Кёнсу. Ты — монстр, Минхо, — в глазах Хёнджина миллион разных чувств и оттенков, но нет страха. Бесит. Минхо продолжает целиться в него и не знает, радоваться или злиться. Хёнджин жив, и это подлинное счастье. Протяни руку — и вот оно, тёплое, любимое, живое, сидит на полу в кипе бумаг. Только вот добровольно здесь он уже не останется. Хёнджин слишком многое пережил сегодня и ещё больше узнал. И, как понял Ли, из гневной тирады предателя Хана, они готовы совместно избавиться от него. Что же делать? Выход есть. Он напрашивался, по сути, давно. И сейчас это — единственный шанс снова обвести всех вокруг пальца. Внешне оставаясь невозмутимым, Ли с циничной улыбкой добавляет: — Я ведь ещё Джихуна пристрелил. Вот этим самым пистолетом, всегда держу при себе. — Кто такой Джихун? — устав удивляться, спрашивает Хван, прищурив глаза. — Мой бывший. Я рассказывал тебе о нём, давно это было, ещё во времена студенчества, — как ни в чём не бывало вещает Минхо, словно не замечая, как бледнеет юноша, — Мать с Кёнсу тогда уехали на несколько дней в санаторий, она всё лечила этого слабака, хрен знает от чего. И Джихун, сука, заехал ко мне. К счастью, он никому даже не рассказал, что почтит меня визитом. В смысле, вообще никто не знал, что мы трахаемся. А заехал он исключительно, чтобы «по-человечески» расстаться, влюбился в другого, видите ли. И мы расстались. Навечно. Его никто у меня даже не искал. Кроме одного душнилы-копа, его земляка из Ульсана. Но ничего у того не вышло. — Ужасно, — Хёнджин сокрушённо качает головой, — Это всё так ужасно, Минхо. Я и понятия не имел, с каким чудовищем живу. Кого люблю… Любил, — Хёнджин замечает, как нервно дёргается лицо напротив, — Ты играл со мной, как с игрушкой. Разыграл, как шахматную партию. Ещё и Сынмина задействовал. — Ну, положим этот хитрый щенок не остался внакладе, — усмехается Ли, его голос остаётся ровным, но выдают глаза, в которых разворачивается бездна, — И отучился бесплатно, и все плюшки, которые мог, получил. А теперь и носа не кажет. Но оно стоило того, милый. Ведь я заполучил тебя. — Псих, — Хёнджин качает головой, — Теперь меня не удивляют твои угрозы, шантаж, твоё неадекватное поведение. Чего ещё ждать от сумасшедшего? От убийцы! Одного не понимаю, чем ты так запугал или купил всех этих людей, что они помогали тебе скрывать преступления? Откуда в людях столько жадности или жестокости? У нас что, — он небрежно кивает в сторону кипы папок, — Пол Сеула такие же психопаты? Тонкие ноздри хищно вздрагивают, под острой линией челюсти перекатываются желваки, а глаза Минхо заливает нефтью. Словно ещё немного — и белков не останется, одни лишь блестящие чёрные провалы. Однако, губы снова растягиваются в дежурной ухмылке. — Можно и так назвать их, — Ли, манерно цокает и, нарочито любуясь, оглаживает холёными пальцами вороную сталь оружия, — А может, все мы — немного грешники, а? У каждого свои слабости, Хёнджини. Я долго и планомерно собирал компромат на нужных людей. У кого-то финансовые махинации, кто-то, как твой папаша, уклоняется от уплаты налогов… Кто-то жаждет власти и сам рад сдать конкурентов с потрохами, — мужчина делает паузу, возвращая взгляд на парня, снова перекатывает языком за щекой и продолжает, — Мы с Ханом вдвоём работали со всеми ними, собирали вот эти вот милые папочки, — он с силой пинает одну стопку, разделяющую их с Хёнджином, папки с громким треском и шорохом разлетаются, как мины, по комнате, — Но знаешь, ангел мой, помогали-то мне не эти прекрасные грешники. Хёнджин хмуро глядит из-под насупленных бровей. Его знобит и трясёт, но он изо всех сил старается не подавать виду, не выказывать никакого страха. Осанка привычно ровна, хоть юноша и продолжает сидеть на полу, прижимая к себе одну-единственную папку, ту самую, что подписана не полностью на хангыль, он окончательно разрывает сердце любовника этим - и когда таким родным и любимым жестом непослушно вскидывает шапкой осветлённых волос. Минхо громко сглатывает, и в черноте его больших глаз, прямо там, в эпицентре урагана, поселяется беспощадная и лютая, как зимняя ночь в тайге, — тоска. Но, по-прежнему улыбаясь одними лишь губами, он бесстрастно продолжает: — Эти грешнички — лишь цветочки по сравнению с такими, к примеру, как я, — он ближе наклоняется к парню и абсолютно безумно хихикает, — Кто тоже любит юных нежных мальчиков или девочек. Оо, для таких я устраивал потрясающе горячие вечеринки! Для них у меня есть специальное потайное место, о котором даже Хан не знает, глубоко, в подземном гараже хагвона. Там мноогие любили поразвлечься. И про них у меня там же хранятся другого рода папочки. В цифровом формате. Минхо ухмыляется, не отводя немигающих глаз от Хёнджина, а его тонкие, выразительные губы презрительно кривятся: — И поверь, это всё — весьма почтенная, добропорядочная, уважаемая публика. Примерные семьянины, у которых дети порой постарше юных любовничков. Я предоставлял им надёжное секретное место, много запретной дряни и самых очаровательных школьников. А потом просто шантажировал роскошными и очень подробными записями. Ты же уже понял, что я мастер скрытых съёмок? Тонкое лицо Хёнджина искажается в гримасе отвращения, и директор прекрасно понимает, что с каждым признанием он сжигает в труху то, что осталась от тщательно выстроенных им же мостов, мостов, что некогда связывали их два противоположных берега, меж которыми сейчас всё шире — пропасть. Подтверждая его мысли, Хёнджин нервно дёргает плечом и едко бросает в лицо: — О, да. Понял ещё как! Не скромничай, Минхо, ты — мастер скрытых съёмок, ты — мастер шантажа и угроз, а ещё непревзойдённый мастер — идиотских секретных бункеров. Браво! Чёрные глаза вспыхивают, но Ли не даёт волю злости, напротив — он как-то торжествующе и вместе мягко улыбается: — Верно подметил, умничка мой. Ты даже не представляешь, какой ещё тайник я храню для тебя. Юноша всё ещё сидит на полу, его спина идеальна пряма и весь он — натянут как тетива и лишён страха. — Могу только представить, не удивлюсь, если ты, как монстр, хранишь там кости всех несчастных убиенных тобой, — глаза Хвана пылают праведным гневом, — Ты убил собственного отца, мать Кёнсу и этого бедолагу — своего бывшего, который осмелился уйти от тебя… Это чудовищно, Минхо, но хотя бы причины, чем они тебе не угодили, очевидны. Но свою-то мать за что? Как ты мог убить собственную мать? Минхо мгновенно покрывается испариной и багровыми пятнами: — Её не должен был. Не хотел. Она сама меня спровоцировала и… — Ли выглядит даже растерянным, — Я просто вспылил тогда и потерял контроль. Всё так быстро произошло. Как сегодня утром, с тобой. Я ведь, правда, испугался, что убил тебя. С горя собирался уже с крыши броситься. Хёнджин, не удержавшись, зло смеётся, откинув голову: — Ха-ха, мы это уже проходили. Эти твои идиотские манипуляции с псевдо самоубийствами, тц, — и добавляет, холодно глядя собеседнику прямо в глаза, — Знаешь, лучше бы ты сбросился, Минхо. Чёрные глаза любовника леденеют. Хёнджин почти слышит звонкий треск внутри них. Но ему уже всё равно. Он больше не будет бояться. Страха и правда нет. Есть вера и надежда. В доброе и честное сердце Хана. В того самого «душнилу-копа» — и Хёнджин твёрдо надеется, что это именно он едет сюда сейчас. В свои силы. В своё будущее. Он уверенно смотрит Минхо прямо в глаза и спокойно продолжает: — Потому что таким, как ты, не стоит задерживаться на земле. Ты — абсолютное зло, Минхо. Ты несёшь смерть и искушаешь, как дьявол, и играешь людьми, как он. Ты никого не сделал счастливым за всю свою никчёмную жизнь. Даже самого себя! Даже своих кошек! За ними присматривает совершенно здоровый и абсолютно сломленный тобой Кёнсу. И тебе придётся либо пристрелить меня, либо отпустить. Потому что покоряться я не намерен, тебе меня больше не запугать. Минхо закусывает острыми зубами нижней челюсти вздёрнутую верхнюю губу. В холодных, бездонных глазах, которые он не сводит с любимого лица, горит ледяное пламя безумия. Почти ласково, точно беседует с несмышлёнышем, он продолжает: — Я никогда не убью тебя, Хёнджин-и. Неужели ты этого до сих пор не понял? Без тебя мне жизнь не нужна, и это не пустые слова, — он подходит ближе, не опуская оружия, — Знаешь, что я сделаю? — и, театрально выдержав паузу, завершает неожиданным, — Пристрелю придурка Кёнсу. — Аа? — Хван едва не подпрыгивает, потрясённый. — А если ты этого не хочешь, в чём я лично не сомневаюсь, — Минхо вкрадчиво улыбается, — То сейчас ты спокойно спустишься со мной в подвал и я запру тебя там. И поверь, больше тебя никто. Никогда. Не найдёт, — отчеканивает безумец, — Ни Джисон, который, как я понял, едет сюда тебя вызволять, ни полиция, и никто другой. Двери все заперты, Шенг на месте. Даже если Хан вызовет копов, пока они приедут, я успею замести следы и позвонить своему адвокату. Никто ничего не докажет. Твои родители тоже. А ты тихонько посидишь первое время в подвале. Зато Кёнсу будет жить. — Нет! — Хёнджин выбрасывает вверх кисть, пытаясь подняться и схватить Ли, но тот молниеносно отбрасывает его руку назад, не подпуская к оружию, и Хёнджин шлепается назад на пол и уже гневно орет, не в силах сдерживаться — Хватит, Минхо! Прекрати этот ебаный цирк и отпусти меня! Рано или поздно меня всё равно найдут, а тебя посадят, смирись уже, нахрен! — Не найдут, мой ангел. В том-то и дело. Никто не найдёт! Потому что в большом подвале у меня есть ещё один. Ещё один — понимаешь? Вот где настоящий тайный бункер, о котором никто не знает и из которого, если я сдохну или сяду, ты сроду больше не выберешься. Оттуда тебя никто никогда не спасёт, поверь. Даже Кёнсу не найдет тебя там. Он в психушке лежал, когда я строил это чудо техники — как знал, что однажды пригодится. Придётся весь дом по кирпичику разобрать, и то, не факт что тебя живым достанут. — Нет, нет! — Хёнджин в панике начинает отползать, пятясь от Ли, который бесшумно идёт на него, продолжая держать на мушке, — Ты не можешь так со мной поступить, Минхо! Прошу тебя, очнись! Ну, не будь же ты совсем, как больной маньяк! Прекрати! Но сколько бы Хёнджин ни кричал и ни пытался отползти подальше, выражение лица Минхо не меняется — оно до странного спокойно, даже умиротворено. — Так я он и есть, мой ангел. Неужто ещё не понял? Давно надо было так сделать. Спрятать тебя от мира к хренам. Заебали меня эти кошки-мышки. Эти игры в нормальность и настоящие отношения. Надо было ловить тебя там же, ещё после того выступления, тайком вырвать из-под носа проклятого австралийца и сразу спрятать в этом склепе. И не пришлось бы столько лет терпеть этот мучительный страх. Страх потерять тебя, — бездонные глаза Минхо горят лихорадочным блеском, он бледен и взволнован, и действительно похож на Люцифера из старой детской Библии в доме Хванов, — Думаешь, почему я так срывался на тебя? Злился постоянно? Да я каждую — каждую, блядь, секунду жизни боялся! Минхо тяжело переводит дыхание, облизывает потрескавшиеся губы и с надрывом продолжает: — Боялся, что ты не вернёшься с тренировки, что не приедешь после учёбы, что после очередного визита домой твои гребаные родители не отпустят тебя обратно ко мне. Я так устал бояться! Бояться потерять тебя, Хёнджини. Словно всё это время я сидел на пороховой бочке и ждал взрыва. Я, правда, очень устал бояться и ждать этого взрыва… — Глупец, я ведь любил тебя и не собирался никуда уходить, пока ты сам всё не разрушил, — шепчет юноша, сидя на полу и всё ещё пытаясь отползти назад. Но отползать уже некуда. Дальше — ровный бетон холодной стены. И Хёнджин не сводит глаз, полных горьких слёз, с любовника, продолжающего целиться в него, — Я любил тебя, верил тебе, мы ведь когда-то были счастливы, Минхо!.. — Я не мог больше бороться со своими демонами, — честно признаётся Ли, — Они не дают мне покоя. Их голоса. Они всё время шепчут мне про твои измены. Про то, что рано или поздно ты поймёшь, кто я, и уйдешь. Сбежишь. И будешь ненавидеть. Погляди на нас — мои голоса оказались правы. Они всегда правы. Слёзы сдерживать уже невозможно. Ослабленный организм снова лихорадит, поднимается температура, путаются мысли, зубы и суставы пробирает дрожью озноба. Юноша зябко ёжится, упираясь спиной о стену, и прячет голову в руки. — Поднимайся, Хёнджини, пойдём, — Минхо уже снова деловит и собран, — У нас мало времени. Не заставляй меня опять тащить тебя силой. Хёнджин откровенно рыдает. Бежать дальше некуда. Он не знает, что предпринять и как достучаться до безумца напротив. Теперь, узнав о любовнике столько ужасных подробностей, юноша понимает, что тот абсолютно точно не нормален и от него можно ожидать чего угодно. Кошмар снова наваливается с прежней — и даже большей силой. И тут они оба вздрагивают от густого, спокойного голоса: — Опусти оружие, Ли, руки за голову. В дверях стоит крепкий мужчина в полицейской форме и целится теперь уже в Минхо. Тот медленно оборачивается. — Привет, Ли. Узнаёшь меня? Вижу, узнал. Ты же понимаешь, что теперь не отвертишься? Отойди от мальчишки и брось пушку, мразь. В узких глазах полицейского пылает огонь ненависти. На Хёнджина, скрючившегося на полу, он даже не смотрит. Всё его внимание, вся энергия мускулистых рук, уверенно сжимающих пистолет, направлены лишь на Минхо. Где-то в коридоре их ждут Хан, так кстати прихвативший ключи от дома и ворот, перепуганный Кёнсу с вазой в руке, который, как оказалось, храбро шёл спасать Хвана, и Шенг, который не смог ничего противопоставить вооружённому полицейскому, и к тому же до сих пор отхаживал сына после утреннего инцидента. Минхо переводит взгляд на Хёнджина и застывает. И с ним словно замирает время между ними. Остаются лишь они двое — глаза в глаза. Напуганные, полные слёз и мук жалости — Хёнджина. И большие, кошачьи, Минхо — они неожиданно светлеют, зрачки непривычно сужены, и Хёнджину даже снизу становится видно яркую радужку тёплого карего цвета. В этом взгляде всё — осознание, сожаление, боль утраты, страх потери и… Любовь, больная, сломанная, склеенная мозаикой из разбитых фрагментов, острых осколков памяти… Любовь, жаждущая обладать и неспособная довериться, безудержная, такая противоречивая любовь Ли Минхо. Он неожиданно светел ликом и прекрасен, как никогда прежде. И успевает мягко кивнуть и ласково, одними лишь уголками побледневших губ, улыбнуться Хёнджину, чьи глаза в ужасе распахиваются, а осознание оглушает, заставляя заткнуть уши и открыть рот в немом крике… Минхо успевает даже беззвучно прошептать ему «Я люблю тебя» — прежде чем резко вскинуть руку к собственному виску и нажать на курок.

***